Евгения Соколов (jennyferd) wrote,
Евгения Соколов
jennyferd

Category:

ПАМЯТИ ИЦХАКА МОШКОВИЧА. ШЕСТАЯ ГОДОВЩИНА ЕГО УХОДА...

ЧЕЛОВЕК С БОРОДОЙ.
Автор - Ицхак МОШКОВИЧ.


В памяти на всю жизнь остались черные туфли и вонь от навозной лужи, в которой она лежала, уцепившись ручонками за мамины ноги. А когда раздался выстрел, и мама упала, громко стукнувшись головой о бревенчатую стенку сарая, ее и старшего братишку, как щенков, подняли над лужей, и что-то над самым ухом хрипло хохотнуло и спросило: "Може хто визьмэ до сэбэ?" Двое в стеганых фуфайках подошли и взяли детей. Васыль Мац взял ее, а его брат Мытро - братика.

Кроме черных туфель с пряжками и навозной лужи, запомнились также дети Васыля, называвшие ее рыжей жидовкой. Васыль сказал детям "Цыц!" и на всякий случай ножницами коротко остриг ей медного цвета кудри, после чего она полтора года почти безвыходно пробыла в погребе, и ей потом трудно было привыкнуть к свету и запахам, отличным от тех, что исходили от гнилой соломы. А позже, когда жила с дедушкой и бабушкой, все это виделось во сне, и забыть было невозможно. Кроме черных туфель, навозной лужи, Васыля и охапки соломы, ее во сне посещал еще странный человек с черной бородой и свечкой в руке. Однажды он спустился к ней, как будто с неба, взял ее на руки и, сидя на земле, быстро бормотал: "Голдочка, Голдочка, Голдочка", а потом растаял в квадратном проеме, чтобы в ее снах навсегда слиться с черными туфлями мамы.


15 лет спустя, когда, живя у дедушки и бабушки, она заочно училась в Черниговском пединституте, а брат Сема в Киевском университете, дедушка с пропусками, вместо обычного "об этом как-нибудь в другой раз", рассказал ей историю ее и братика Семы спасения, и о том, как они с бабушкой нашли детей в Подкаменке, где, уйдя из города, их дочь пыталась укрыться от войны и расстрелов. Васыль и Гришка полтора года держали детей в погребах, а когда появились старики, удивились: "Как? Задаром?" и установили честную цену в таком размере, чтобы каждому брату за ребенка досталось по корове. У стариков не было ни бумаг, ни свидетелей, подтверждающих, что это их внуки, но и денег на две коровы тоже не было. Полгода собирали нужную сумму, влезли в долги, но детей выкупили.

- Мужчина с черной бородой? Понятия не имею.

Может, тебе почудилось? Ведь ты же была совсем крохотной. Когда мы вас забрали, тебе было шесть лет, но ты была такой малышкой, что я мог бы положить тебя в этот боковой карман. И это, действительно, был тот самый карман, потому что за последние пятнадцать лет дедушкин пиджак много раз штопался, но полной замене не подвергался.

- Зачем тебе ехать в Подкаменку? - отговаривал дед Голду, но она поехала и правильно сделала, потому что нет лучшего способа освободиться от тяжелых снов и наваждений, чем побывать в местах событий и душой прикоснуться к реальности.

***

Голдина бабушка приходится тете Ривке-Двойре двоюродной сестрой, и выходит, что мне Голда - троюродная вода на киселе, что в переводе означает - через дорогу четвероюродный плетень, но это не помешало ей, как водится у родственников, по приезде в Израиль прожить у меня около месяца, пока я не нашел для ее многочисленного семейства не самую дорогую, но достаточно просторную квартиру. Однажды мы с нею сидели на балконе, ее пепельно-рыжие волосы были одного цвета с холмами Иудейской пустыни, и, может быть, по этой исторической ассоциации она рассказала мне историю своего детства и спасения:

- Я ничего не пыталась выяснить. Я была студенткой факультета иностранных языков, а не следователем прокуратуры. Васыль был в хате один, тяжелый, неуклюжий, и я вспомнила только стеганую фуфайку, висевшую на гвозде. Когда я сказала ему, кто я, он не выразил ни радости, ни печали. Ему было не больше пятидесяти, а на вид - старик, возраст которого затерялся где-то в чащобе и трясине его крестьянской беспросветности. "Что ты хочешь? Я уже за все отсидел", - сказал он. "За что?" - "Та яка ж ты дурнесенька", - добавил он, и - поверишь? - он сказал это так ласково, что мне стало его жаль, хоть я и не знала, почему его следовало жалеть. (Хотя, с другой стороны, он же спас мне жизнь), а он объяснил мне, что люди сидят не "за что", а "где, сколько лет", в крайнем случае - "с кем", а также "кто настучал". Но особенно важно, заметил Васыль, возвращаются ли домой живыми. Про человека с бородой сделал вид, что не помнит, и на все мои вопросы бубнил одно: "Я за все уже отсидел". Я вышла во двор, но это не помогло, и я ничего не вспомнила.

- Братья спасли вас от смерти, - сказал я Голде.

- Да, спасли.

- Нет ничего дороже жизни.

- Верно. Послушай, если ты захочешь написать об этом, то лучше не статью, а рассказ.

- Почему?

- У тебя противная привычка морализировать. Так вот, морализируй по другим поводам. А об этом, если хочешь, то можешь рассказать, но пусть это будет рассказ без морали. Видишь ли, никто не бывает ни прав, ни виновен до конца, а Васыль на прощанье сказал мне так: "У жытти - як на довгий ныви". По-русски говорят: "Жизнь прожить - не поле перейти".

- И все?

- Нет. К сожалению, только начало.

***
Бывают моменты, когда все становится безразличным и хочется только правдой очиститься от наростов скверны на уставшей от жизни душе, а правда бывает такой драматичной сама по себе, что она не требует от рассказчика специальных приемов, изучаемых в театральных студиях, и можно рассказать все просто так, сидя на низкой лавочке, которую в тех местах называют "ослинець", охватив огромными кистями рук черные от нищеты колени.

Кое-что Васыль ей все-таки рассказал. Про ее и Семкиного отца. Отца спасенных детей звали Менахем-Мендель, но в последнее время все, включая работников пошивочной мастерской, где он работал заведующим, привыкли называть его просто Мишей. Если официально, то говорили: товарищ Миша. Такая тогда была мода, чтобы уборщицу Розу называть товарищ Роза, а заведующего - товарищ Миша. Хотя у него была широко распространенная в тех местах фамилия Рабинович. Однажды заезжий из области инструктор по пропаганде удивленно заметил: "Ваша фамилия Рабинович? Что вы говорите! Я где-то слышал эту фамилию. А моя фамилия Хаимович".

Все это могло бы не иметь никакого отношения к нашему рассказу, если бы инструктор Хаимович не обладал блестящей памятью, унаследованной от пяти с половиной (считая половиной его отца) поколений раввинов, и в тридцать первом году не включил запомнившегося ему симпатичного Мишу Рабиновича в агитгруппу по убеждению упрямых единоличников Подкаменского района в безусловных преимуществах коллективных методов перед устаревшими индивидуальными. Миша и сам ничего в этом не смыслил и в преимуществах уверен не был, но выхода у него тоже не было, и единственным облегчением было то, что ни говорить, ни делать ничего не приходилось. Это упрощало Мишино положение. Его задачей было химическим карандашом, послюнив, записывать фамилии поступающих в колхоз.

Ему выдали наган в кобуре, он прицепил его не с той стороны и потихоньку, чтобы жена не заметила, повернулся боком к прабабушкиному зеркалу, чтобы увидеть себя "эдаким", с наганом. Был, однако, в Подкаменке момент, когда всей группе (их было трое) пришлось под нажимом не уверенной в преимуществах коллективной пахоты и дойке отступить к плетню, причем Миша больно ударился головой о надетый для просушки на столбик глиняный горшок. Хаимович вынул наган из кобуры, и то же сделали его подчиненные, а Миша оказался посередине, и окружившая их толпа злостных единоличников решила, что главный он, а не Хаимович, хотя сам Миша к такой карьере вовсе не стремился. Тем более в таких экстремальных обстоятельствах. С перепугу все громко матерились, и Миша громче всех, но всех успокоил прискакавший на лошади участковый милиционер, из уважения к которому все тут же записались в колхоз. Миша, который ничего не понял, тоже написал свою фамилию рядом с фамилией Василия Маца, так что число записавшихся превысило количество дворов, отчего в райкоме было недопонимание, и долго не могли разобраться. Расписавшись, Васыль и Миша пожали друг другу руки, Васыль пригласил хорошего человека в хату, и, добряче выпив домашнего самогона, оба решили, что это дружба навеки.

Когда началась война, Миша с трудом оторвал себя от жены и малышей, сдал под расписку мастерскую и решил стать образцовым солдатом. Он не успел узнать, как прицеливаться из трехлинейки, как его назначили командиром батальонного тридцатисемимиллиметрового орудия, после чего выяснилось, что они окружены, и он увидел, что остался один, а вокруг только ночь, лес и неизвестность, и стреляли где-то далеко. Он набрел на что-то среднее между избушкой и шалашом. Там было тихо и из угла пахло гниющими яблоками. Мише не было страшно, но он не знал, в какую сторону двигаться, в голове были только путаница, усталость и из всей военной науки отрывочные сведения об ответственности за дезертирство и сдачу в плен.

Когда яблоки кончились, а борода достаточно изменила его внешность, он все-таки вышел из укрытия и погрузился в ночь, и долго шел, пока то ли шестое, то ли двенадцатое чувство привело его в ту самую Подкаменку. Он не знал, что его жена с детьми при подходе немцев бежала из города, что колонну бегущих сперва расстреляли с немецкого самолета, а потом из советской артиллерийской батареи, которую по ошибке поставили не там и повернули не в ту сторону.

- Если бы мой отец изучал не Тору и не портняжное дело, а, как я, античную литературу, то он сказал бы, что трижды в судьбе одной еврейской семьи эта проклятая Подкаменка могла сыграть роковую роль только по ошибке плетущих наши судьбы Парок, - сказала Голда, - но мама привела нас именно в это село. У нее в руках был узелок, и в нем все ее богатство, и с двумя детьми и узелком она подошла к первой попавшейся хате. Это называется у нас: "а идише мазл". Ей попался человек, который, говорят, всегда и во всём был первым. В тридцать первом поспешил раньше всех записаться в колхоз и стал бригадиром, а в сорок первом еще до подхода немцев сам себя назначил старостой.

Увидев мою мать и нас с Семкой, он взял мамин узелок, развязал, вынул паспорт и прочел фамилию. Должно быть, фамилия ему не понравилась или что-то напомнила. Возможно он тоже "где-то когда-то ее слышал", а теперь он был старостой, его звали Григорием Бучковским, а в селе сокращенно - Гробач, и он вывел нас троих на середину села, чтобы объявить собравшимся о решении немецкого командования очистить святую украинскую землю от большевистско-жидовской пакости, тут же у стены сарая застрелил из дробовика мою мать и сказал, чтобы убитую не трогать, чтобы немцы, когда придут в село, сами увидели, что тутошние на их стороне, что послужит свидетельством благонадежности, и тогда они никого в селе не обидят.

- Можэ хто визьмэ цих щенят до сэбэ? - пошутил он, так как не знал еще, что еврейское отродье приказано было истреблять под корень, а не только срезать этнически неполноценные верхушки.

...Войдя в село, Миша Рабинович направился прямо к Васылю, и его нельзя не понять, а Васыль принял, накормил, напил хорошему человеку чарку и выслушал рассказ о его злоключениях. Описание мадам Рабинович и детей показались ему знакомыми, и он повел друга Мишу к погребу посмотреть, не его ли там случайно дочка, и это оказалась она, и Миша прижал девочку к груди. Голда его не узнала, потому что он был бородатым, а она маленьким, запертым в темном погребе воробышком, и оба плакали, потому что причин для слез у них было достаточно. А когда Миша вышел на свет, то там уже стоял Гробач, и в руках у старосты был уже не дробовик, а немецкий табельный карабин.

...Чудесами люди называют разные вещи. В данном случае чудом было то, что Миша Рабинович стоял у того же самого плетня, что за десять лет до этого, и даже горшок на столбике был тот же, и он второй раз стукнулся, и если сказано, что нельзя дважды войти в одну и ту же реку, то это вовсе не значит, что нельзя дважды стукнуться головой об один и тот же горшок, одетый на тот же кол того же плетня в той же самой деревне. И перед ним были те же, хотя и немного постаревшие лица, на которых в кучу смешались ненависть, растерянность, сочувствие, страх и многое другое. И если ненависть, то никто не знал, к кому и к чему, если сочувствие, то непонятно, с какой стати, а что касается страха, то единственный, кто уже никого и ничего не боялся, был Миша, да и то потому, что в нем слишком много всякого перемешалось и не оставалось места ни для страха, ни для удивления.

- Ты сам його вбъешь, - приказал Гробач Васылю.

Васыль и не хотел, и, главное, не мог, но понимал, что с Гробачом лучше не спорить, его огромные руки дрожали, и ему пришлось три раза выстрелить, прежде чем он попал, куда надо.

- Васыль сам рассказал тебе, как он убил твоего отца?

- Нет, мне это рассказал его сын. Я встретила его много лет спустя.

Его сына тоже зовут Васыль. У второго Васыля своя философия. Бывает, говорит, чума, бывает холера или война. Или коллективизация. Разве, говорит, можно клетки моего организма винить в том, что у меня грипп? Он женат на еврейке и в прошлом году репатриировался в Израиль. Принял гиюр. Теперь у него другое имя. Не то Гидеон, не то Гедалия. Не помню. Фамилию менять не пришлось, пригодилась прежняя.
Tags: Ицхак, Холокост, тексты, шрайбт идн
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments