Евгения Соколов (jennyferd) wrote,
Евгения Соколов
jennyferd

Categories:
СТОЛЬ ДОЛГОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ.
Автор - Эстер МАРКИШ.


ГЛАВА 20.
ИЛЬЯ ЭРЕНБУРГ.


В начале августа 1954 мы вышли на досчатый перрон московского Казанского вокзала. Жизнь пропыленной, блеклой Москвы нисколько не изменилась – словно бы не было в ней вовсе крови, произвола, смерти Сталина.

Жить нам, как выяснилось, предстояло в одной-единственной маминой комнатке: наша квартира была заселена. В двух комнатах жил с дочерью старик-врач – пенсионер, бывший служащий одной из больниц МГБ, одну комнату занимал преподаватель физкультуры с женой, дочкой и тещей, а четвертая комната была отдана военному прокурору. Прокурор даже и побелить ее успел – но, узнав «по своим каналам» о нашем предстоящем возвращении, не въехал. Мы туда въехать также не могли – предстояла томительная бюрократически-судебная процедура.

Таким образом, мы оказались у мамы.

Маркиш не был реабилитирован, мы ничего не знали о его судьбе. В Военной прокуратуре мне сообщили, что «по его делу ведется расследование» – и все. Другими данными Прокуратура, якобы, не располагала.

За время нашей ссылки мой шеф по обществу микробиологов – профессор Викторов – умер. Умерла и его слепая жена, и он в коротком промежутке между ее смертью и своей успел жениться на своей домработнице Фене... Преемник Викторова принял меня обратно на работу в качестве секретаря, и я занялась привычным уже делом.

В первые же выкроенные на работе несколько свободных дней я поехала в Ленинград – немного отдохнуть и навестить родню. Туда, в Ленинград, мне позвонил Симон и сказал:

– Мама, не возвращайся в Москву. У нас опять отобрали паспорта и собираются снова сослать.

Сказал он мне это, конечно, «закрытым текстом» – в СССР подобные сведения предпочитают в открытую, да еще по телефону, не говорить – на всякий случай...

В ту же ночь я вернулась из Ленинграда в Москву. У всех наших – жен и детей арестованных еврейских деятелей – были отобраны паспорта. Всем им было сообщено в милиции, что жить в Москве им не разрешено. Запрещено также проживать в Ленинграде, столицах союзных республик, городах-героях и портовых городах. Итак, нам была уготована вторая ссылка – на сей раз бессрочная. Следовало предпринимать какие-то меры, и немедленно: всем нам было дано 48 часов на сборы к отъезду. Последующее наше пребывание в «столице социалистической родины» расценивалось бы как незаконное и вело бы в тюрьму «за нарушение паспортного режима».

И я поехала в подмосковный писательский поселок – Переделкино, к Секретарю союза Александру Фадееву. Фадеева я не застала – он был в какой-то поездке. Выбираясь с огромного участка его дачи, я заблудилась и забрела на соседний участок. На открытой террасе уютной дачи я увидела Всеволода Иванова, его жену Тамару, их детей. Я хотела свернуть с тропинки в заросли – Маркиш был не реабилитирован, я не знала, как Ивановы прореагируют на мое внезапное появление. Но меня уже заметили, и Всеволод спешил мне навстречу…

Я рассказала им все.

– Что я могу сделать, чем могу помочь… – задумался Всеволод. – Я ведь, сами знаете, не имею большого влияния… Напишу-ка я письмо Генеральному прокурору Руденко – он сидел рядом со мной на Нюрнбергском процессе, может, еще не забыл меня.

Всеволод тут же написал письмо и передал его мне. И посоветовал зайти к «маститому» Леонову – он жил по-соседству. Тот с его связями и положением – мог бы помочь мне.

Тамара считала, что визит к Леонову не даст ничего. Я тоже так считала – вспомнился мне чистопольский военный эпизод на базаре, когда Леонов, уплатив вдвое, купил бочку меда, оставив наших детей без сладкого. Но мы с Тамарой собрались, пошли. У высоченного Леоновского забора Тамара остановилась, и я продолжила мой путь одна.

В ответ на мой звонок в калитке появилась горничная.

– Я к Леониду Максимовичу, – сказала я.

– Как доложить? – спросила горничная. – Он в саду.

Леонов возился над кустом роз. Вокруг него суетилась челядь.

– Ах, это вы! – узнал меня Леонов. – Какими судьбами?

– Нас снова хотят сослать, – сказала я. – Помогите нам!

Леонов посерьезнел:

– Приходите ко мне на прием – завтра, скажем, или послезавтра.

– Это невозможно, – сказала я. – Выслушайте меня!

– На прием, на прием! – повторил Леонов.

Я повернулась, пошла по дорожке, посыпанной золотым песком.

– А муж где? – крикнул мне вдогонку Леонов.

– Нет мужа! – выдохнула я, сдерживая слезы.

Леонов снова склонился над розовым кустом. Молча шли мы с Тамарой по переделкинским улицам. Писательские дети весело катили на велосипедах, за высокими заборами торчали крыши роскошных писательских особняков.

Я решила поехать к Суркову во Внуково, соседний с Переделкино писательский дачный поселок, – терять мне было нечего.

Суркова тоже не оказалось – он был в Индии. Его жена Соня встретила меня сердечно.

– Приедет Алеша – что-нибудь придумаем, – сказала Соня. – А пока, знаешь что, Фира – оставайся-ка ты у нас ночевать. Тебя здесь никто искать не будет – а то ведь сорок восемь часов кончаются, мало ли что может случиться!

Я поблагодарила от души, но оставаться не стала. Уехала в Москву.

Ночевать у мамы уже было нельзя: истекли двое суток, данных нам на сборы. И я, и дети разошлись по знакомым – приходилось скрываться. Наутро я отправилась в приемную Генеральной прокуратуры с письмом Всеволода Иванова.

В приемной, в обязательной очереди, меня окликнула какая-то женщина.

– Вы меня не узнаете! – сказала женщина. – Мы ведь познакомились, когда передачи в тюрьму носили, вы – мужу, я – дочери.

Теперь я вспомнила. Эта женщина была матерью молодой девушки, студентки Московского университета. Однажды девушка с приятелями и приятельницами поехала на прогулку за город и, увидев чахлую березку, девушка пошутила:

– Смотрите! Это контрреволюционная березка – она завяла под солнцем сталинской конституции!

В компании девушки оказался доносчик, и девушка получила за свою шутку 25 лет лагерей.

Теперь она была реабилитирована, и ее мать пришла в Прокуратуру за какими-то бумагами.

Я рассказала этой женщине нашу историю.

– Я дам вам номер одного телефона, – сказала женщина. – Вы его на всякий случай не записывайте – лучше запомните. Это – крупный цековский начальник – он занимается реабилитациями и прочими такими делами. Позвоните ему – может, он вам захочет помочь.

Написав заявление, я пришла к зданию, где располагалась контора «цековского начальника», и позвонила ему по телефону-автомату, снизу. Начальник выслушал меня, сказал:

– Напишите заявление, приходите завтра.

– Заявление со мной...

– Тогда ждите – я пришлю секретаршу, она заберет у вас заявление. И позвоните ко мне через пару дней.

Через два дня – я с детьми провела их в «подполье» – вернулся из-за границы Сурков. Я пришла к нему в Союз писателей.

– Мы тебя отхлопочем, – сказал Сурков, выслушав меня.

– Я не одна, – сказала я. – Нас много – все семьи...

Сурков стал звонить куда-то по «вертушке» – правительственному телефону, а меня попросил подождать в приемной, Я из приемной позвонила маме, и она закричала в трубку:

– Все уладилось! Звонили из милиции – ссылка отменена!

В этот миг выбежал из кабинета Сурков:

– Все в порядке, Фира! Я звонил Руденко – там, оказывается, было уже письмо Всеволода Иванова. Это был просто очередной перегиб!

Назавтра всей нашей группе, обреченной на новую ссылку, вернули паспорта и оставили нас в покое.

В эти же трудные, опасные дни я побывала и у Ильи Эренбурга.

Он был стар, даже дряхл. Верно написала о нем поэтесса Юнна Мориц – «серебрянная обезьяна». Эренбург выслушал меня, задумался, перечисляя людей, которым он будет звонить в связи с нашим отчаянным положением. Потом вдруг, без перехода, начал рассказывать:

В феврале 1953 ему позвонили от имени главного редактора «Правды», предложили срочно приехать. Редактор читает ему письмо-обращение в газету «Правда». Письмо напоминает призыв к погрому – даже незавуалированный. Речь идет о «врачах – убийцах в белых халатах», о коллективной ответственности еврейства за «это преступление».

– Это письмо подпишут деятели культуры евреи, - объясняет редактор. – Вы, я надеюсь, тоже подпишете.

– Я хотел бы повременить, – говорит Эренбург.

– Ну, что ж, день-другой мы можем подождать...

Вернувшись домой, Эренбург позвонил секретарю Сталина – Поскребышеву - и попросил о встрече со Сталиным или о телефонном разговоре с ним. Поскребышев обещал разузнать о такой возможности, но два дня ожидания не принесли новостей. На третий день Эренбурга снова вызвали в «Правду».

Редактор опять предложил Эренбургу подписать письмо.

– Сталин знает об этом письме? – спросил Эренбург.

Тогда редактор молча передал Эренбургу текст с рукописной правкой. Эренбург узнал почерк Сталина.

– Письмо должно быть опубликовано завтра, – сказал редактор.

– Я не подпишу, – сказал Эренбург. – Не могу...

Вернувшись из «Правды», Эренбург попросил жену сложить вещи, необходимые при аресте. Ночь, однако, прошла спокойно. На рассвете Эренбург, не дождавшись почты, спустился за газетой – письмо опубликовано не было.

Эренбург не рассказал мне тогда ни о содержании письма, ни о том, чьи подписи уже стояли под ним. Однако теперь, сопоставляя события, можно прийти к выводу, что речь, по всей видимости, шла об известном обращении (подписанном без колебаний, в частности, поэтом Евгением Долматовски и, быть может, композитором Матвеем Блантером), где говорилось о необходимости применить к «еврейским врачам-убийцам» самую страшную казнь.

– Я не утверждаю, что своим отказом подписать это письмо предотвратил его опубликование, – закончил Эренбург, – но, быть может, все же содействовал этому.

Попутно приведу рассказ умершего уже театрального деятеля Игоря Нежного, который до войны был директором Московского художественного театра. Рассказ этот я слышала от Нежного на Рижском Взморье летом 1959 года. Нежный был арестован в феврале 1953 года, когда «дело врачей» было уже готово к процессу. Его однажды допрашивал Рюмин. Рюмину не понравился какой-то ответ Нежного, и он его ударил всего раз и вроде бы не сильно, но Нежный оглох навсегда. Нежный шел по делу «сионистского центра», возглавлявшегося пианистом Григорием Гинзбургом. Все, взятые по делу, были из среды художественной интеллигенции.

План был такой: 6 марта 1953 года (составители плана, разумеется, не предвидели внезапной смерти Сталина 5 марта) в Колонном зале Дома союзов открывается процесс «врачей-убийц». «Убийц», осужденных всем советским народом, в том числе и всеми честными евреями, которых, разумеется, подавляющее большинство, приговаривают к повешению и вешают публично – новый важный вклад в советское законодательство и пенитенциарную систему. Но вскоре выясняется, что сионисты не унялись, не прекратили своих происков: навербовали музыкантов, артистов и других деятелей искусства, которые должны отравить советскую культуру. (Тут уже прямая связь с космополитами, «разоблаченными» еще в 1949, сразу после ареста наших).

Новый процесс – в начале мая, снова в Колонном зале. Снова приговоры к повешению, но на этот раз народ (не толпа, а именно народ!) в справедливой, хотя и противозаконной ярости вырывает осужденных из рук конвоя прямо у выхода из зала суда и линчует их.

Тогда должно появиться второе письмо евреев в «Правду»: гнев советского народа справедлив и неудержим, но поскольку подавляющее большинство евреев – истинные советские патриоты и их необходимо защитить, гарантировать их безопасность, видные деятели еврейской национальности просят партию и правительство поместить советских евреев в «безопасные условия» Восточной Сибири... Бараки в Магаданской области начали строить еще при жизни Сталина.

Этот сценарий примерно отвечает и сталинской садистской психологии и его практике: он почти никогда не действовал сразу, а всегда постепенно, по этапам (примеров уйма, хотя бы ликвидация всех политических соперников, начиная с троцкистов).

Едва ли не самая поразительная деталь в этом рассказе, что вместо грандиозного спектакля – ритуального процесса, который Сталин и его подручные готовились поставить в Колонном зале в конце первой декады марта, история поставила спектакль несравненно более грандиозный – похороны одного из самых страшных преступников нашего страшного века – Иосифа Сталина.

Впоследствии я еще несколько раз встречалась с Эренбургом – в частности, в связи с его работой над книгой мемуаров «Люди, годы, жизнь», где он писал о Маркише. На одной из этих встреч Эренбург рассказал мне о том, как его пытались привлечь к участию в «малаховском» процессе конца 50-х годов – тогда была под Москвой, в Малаховке, сожжена еврейская синагога. Сотрудник МГБ приехал к Эренбургу и предложил ему быть экспертом в процессе.

– Я ничего не знаю об этом деле, – сказал Эренбург, – в прессе ничего о нем не было.

Тогда эмгебешник предложил Эренбургу познакомиться с некоторыми следственными документами. Среди них были листовки антисемитского, погромного содержания, подписанные «БЖСР».

– Что это за подпись? – спросил Эренбург.

– Бей Жидов Спасай Россию, – разъяснил посетитель.

– Я могу выступить в процессе как общественный обвинитель, но не как эксперт, – сказал Эренбург.

– Ну, что ж, мы свяжемся с вами, – сказал посетитель.

Дальнейшей связи, однако, не последовало, и сам процесс, как известно, не состоялся.

Настойчиво, несколько раз, возвращался Эренбург к тем слухам, которые связывали его с гибелью Маркиша и других членов еврейского антифашистского комитета. Он опровергал эти слухи, говорил, что ничего не знал о судьбе наших. Эренбург был слишком умен, чтобы не понимать той роли, которая была ему отведена. В пору погрома 1949—1952 годов, в то время, как антисемитизм в СССР приближался по размаху к национал-социалистическим образцам, Эренбург, постоянно подчеркивавший свое еврейское происхождение, разъезжал по всему свету и произносил речи в защиту «сталинской политики мира», опровергая «клеветнические вымыслы» об антисемитской кампании в СССР самим фактом своего появления на международных трибунах.

Кстати говоря, Эренбург, хоть и нехотя, сквозь зубы, но все же признался в своей трусости. Я имею в виду его мемуары «Люди, годы, жизнь», книга 6, глава 15 (впервые напечатано в «Новом мире» 1965, №2). Он начинает с явной лжи: в 1949 году он, дескать, ничего не понимал, Сталин умел многое маскировать. Но что тут было не понять прошедшему огонь, воду и медные трубы Эренбургу, когда в воздухе уже пахло еврейской кровью, а по масштабу репрессий страна уже перешагнула пороги 36—38 годов, когда были депортированы целые народы – «предатели», лагеря набиты битком, а жертвы довоенных чисток, оставшиеся в живых и вышедшие на волю, возвращались за колючую проволоку?

Потом он рассказывает о Конгрессе защитников мира в Париже, куда он не хотел ехать, потому что слишком тяжело было на душе. Но все же поехал и сказал речь о том, как отвратительна расовая и национальная спесь, о том, что народы должны и всегда будут учиться друг у друга. Он выбрал такую тему в знак протеста против антисемитской, шовинистической кампании по борьбе с «космополитизмом (читай: жидовством), бушевавшей в советских газетах, начиная со 2 февраля 1949 года. Его речь просмотрел сам Сталин и написал на полях «Здорово!», как раз против самых антишовинистических фраз. Я не верю, что умнейший и во всех водах мытый Эренбург не узнал в этом всегдашней сталинской тактики: ведь в разгар «чисток» больше всего говорилось о демократии, о правах, гарантированных советскому народу новой конституцией! Так и теперь: дома ликовала и всем распоряжалась черная сотня, а за границу, на экспорт, еврей Эренбург вез манифест интернационализма. Как же не «здорово»? Конечно, здорово! Браво!

Арагон и Триоле спрашивали его: что происходит? Что это вдруг за «космополиты» такие? Почему в газетах раскрывают старые псевдонимы, подчеркивая, что космополиты – люди с еврейскими фамилиями? «Это были свои люди, – пишет Эренбург, – я знал их четверть века, но ответить им не мог».

Кто знает, как сложилась бы судьба Маркиша и его товарищей, если бы Эренбург «смог» тогда, сказал бы правду? Ведь он сам признается дальше, что всю ночь после того ему мерещился Маркиш!

Эренбург называет это своею страшною платой за «верность людям, веку, судьбе». Зачем такие высокие слова? Я не упрекаю Эренбурга задним числом. Я только не хочу, чтобы трусость рядилась в тогу доблести.

----------------
Нам, наконец-то, разрешили занять в нашей бывшей квартире одну комнату – ту самую, в которую не успел въехать дальновидный прокурор. Врач с дочкой встретили наше водворение спокойно, зато коренастый физкультурник ярился вовсю: он, возможно, таил надежду захватить со временем незаселенную прокурорскую комнату.

Как я уже говорила, физкультурник жил в бывшей нашей столовой вместе с женой, дочерью и матерью жены, сухой старушкой. Старушке, всю жизнь проведшей в коммунальной квартире, в ее склоках и скандалах, было скучно. Время от времени она выливала на пол общей кухни свое подсолнечное масло или сыпала песок и землю в собственные кастрюли – а потом обвиняла в этих действиях Давида. Деятельный физкультурник и его жена подключались к скандалу, грозившему перерасти в рукопашную.

Старушку было даже немного жалко. Остаток жизни ей, как видно, предстоял незатяжной, и ей решительно нечем было его заполнить. Ни дочь, ни физкультурник за все время, прожитое нами вместе, ни разу не обращались к ней с какими-либо словами. Физкультурника старуха боялась как огня и тихо ненавидела. Четыре раза в неделю старуха выходила вечером на кухню и сидела там до поздней ночи, подпирая голову сухим кулачком и клюя носом, – пока неутомимый физкультурник удовлетворял свои сексуальные запросы. Старухину внучку из комнату в эти часы не выдворяли – она спала, ей было не более восьми лет. Старуха же, торча в кухне, вздыхала тоскливо и обреченно.

Эта семейка прожила с нами недолго, но крови попортила нам много. Наконец, по решению суда, они выехали, и наша столовая снова вернулась к нам. Врач же с дочерью остались жить в нашей квартире: эта семья выселению не подлежала. Они так и остались там после нашего отъезда из CCCР. Наша борьба за выезд, несомненно, доставила им немало беспокойства: их, коммунистов, наверняка таскали в КГБ, расспрашивали о нас и наших знакомых.
Tags: Илья Эренбург, Маркиш, тексты
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments