Евгения Соколов (jennyferd) wrote,
Евгения Соколов
jennyferd

РОМАН НА ФОНЕ ВЕКА.
Автор - Марина Токарева.

21 февраля 2014 года, "Новая газета".

Год назад не стало Алексея Германа.

Image Hosted by PiXS.ru
Алексей Герман и Светлана Кармалита. Фото РИА Новости.

Фильм «Трудно быть богом» 27 февраля выходит в прокат. Но сегодня речь не о нем.

...Чтобы поговорить без помех, я поехала с ним в поезде из Петербурга в Москву. В купе нас было трое: Алексей Герман, Юрий Цурило и я. На московский перрон мы с Юрой выпали, больные от смеха: пять с лишним часов Герман давал нам неповторимый спектакль...

Разговаривали обо всем, а текст вышел про любовь, про мастера и его подругу. И назывался «Герман и Кармалита» — а как еще?..

Она — год без мастера. Показывает миру их финальный фильм: от Рима до Челябинска. Один из удивительных романов века написан, и никто уже не сможет в нем ничего изменить — кроме времени глаголов.


Главные действующие лица этого романа известны всем.

Герман — высокий, толстый, вечно всклокоченный. Дома мыслитель, остроумец, вальяжный сибарит. На съемочной площадке — то опасный безумец, то тончайший артист. Трогательный, ранимый, чуткий. Саркастичный, грубый, злопамятный. Гениальный.

Кармалиту трудно запомнить, но нельзя забыть. За смытыми чертами — нечто от истовых героинь Достоевского. Счастливое легкомыслие и ежесекундная готовность идти напролом. Талантливый сценарист, дома она варила обеды и охраняла «Лешин покой». На площадке сдерживала метания мастера, корректировала закадровую жизнь и получала тумаки за всю труппу. Они соединились — на радость и горе, унижения и славу, мучения и труд. Трижды расставались, но остались вместе.

Все началось в 1968 году.

— Помню, как я увидел ее в Коктебеле, и иногда думаю: надо было мне быстро повернуться, выйти на шоссе, поймать машину, доехать до аэропорта и сесть в самолет. И ничего бы этого не было! Была бы совершенно другая жизнь.

Но я вернулся в Ленинград, все сказал жене и уехал к Светке в Москву. Она занималась каким-то Пискатором, училась в Институте истории искусств, они сидели в ВТО, курили и рассуждали о дореволюционном театре. А я тогда только начал «Проверку на дорогах». Мы поехали в экспедицию, надо было в Калинине снимать зиму. Только приехали — все растаяло и начался сумасшедший дом.

Вся группа пьет, у всех бабы, к кому ни постучу, выскакивает потный: «Пожалуйста, через 15 минут, Алексей Юрьич!» Я хожу один по гостинице, чего делать, не знаю. Позвонил Светке и говорю: «Слушай, кому на хрен нужен этот твой Пискатор?! Давай бросай все и приезжай сюда! Поставим на одну лошадь, может, она нас куда и вывезет».

Светка очень любит рассказывать, как я после этого ее не встретил... Выезд на съемку был в семь утра, откуда ж я знал, что она со своими чемоданами тоже в семь приедет?!

И мы начали вместе работать. Я всегда знал, что меня из профессии будут выгонять, гробить, не дадут снимать. Писать под Светкиной фамилией вдвоем мы начали еще до больших неприятностей.

Когда пишем, спорим до смертоубийства. Я Светку чувствую по спине, по тому, как она сидит, скрючившись, терпит-терпит, потом говорит едко: «Да, Леша, это не получилось!» И пошло, как камни покатились.

У нас был сценарий, который она выхватила из горящей печки. «Похождения Дика Шелтона, баронета, никогда не ставшего рыцарем». Она надо мной так измывалась, что я взял и бросил рукопись в печку. Светка как начала ее оттуда выбрасывать, склеивать!.. В Сосново мы тогда жили. Счастливая была жизнь.


Режиссер, снявший самые тяжелые фильмы в российском кино, Герман обладал громадным юмором: иногда черным, иногда нежным. Сосуществовать с женщиной, которая не понимает шуток, он бы не смог... Кармалита понимала все. С виду смиренная, она оставалась мастером интриги (плетущейся, «чтобы Лешечке было хорошо») и владела неограниченным диапазоном ролей — от Маккиавелли до ассенизатора.

— На «Двадцати днях без войны» меня ненавидели лютой ненавистью, потому что я всех заставлял жить в поезде. В нем мы снимали и ездили.

И вот на одном полустанке репетиция. Вся группа осталась на платформе, а я спустился вниз, со мной верблюд и две женщины, репетируем кадр. Я чувствую, что верблюд меня не любит, вот-вот плюнет, и стараюсь держаться в сторонке. Я ж не знал, что он вбок плюется! Я только помню: вдруг у него открывается губа, и он меня окатывает чем-то зеленовато-клейким, вонючим, передать нельзя! Деревенский сортир в июле по сравнению с этим озоновая дыра — с головы до ног, литра четыре! И ликование на площадке такое — ни один Чарли Чаплин в воинской части этого бы не добился! Люди обнимались и плакали! Ощущение было Парада Победы.

Светка бежала впереди и кричала: всем уйти с дороги! Всем уйти с дороги! Закрыть двери в купе! А за ней шел вонючий клейкий кусок зеленого дерьма. Это был я.

Потом с меня что-то сдирали, везли хлорировать, я зимой остался в майке... Но помню счастливого Федосова, счастливую Гурченко...

В другой раз вся группа отказалась со мной работать и вышла из автобуса. Мы ехали со съемок, возбуждение еще не улеглось, и я то к одному прискребусь, то к другому: почему это было не так, то было не так?! Наконец оператор закричал: «Я устал! Я 12 часов работал, а ты мне переедаешь мозги! Пошел к черту, остановите автобус, я пешком пойду!» Вскочил художник, говорит: «Ты меня достал!» И вышел. И вся группа встала и вышла. Я остался в автобусе один. Светки не было — она уехала в Москву. И я сказал водителю: «Трогай! Доберутся как-нибудь!» И уехал.

А они остались. В сорока километрах от жилья, в экзотических костюмах после съемки. На их счастье, сзади ехала наша пожарная машина, они вернулись на ней, внавалку, зацепившись зубами за бампер.

А утром приехала Светка, побежала по номерам всех мирить: «Вы котика тоже обхамили...» — и все сгладилось. На съемках я вообще стараюсь, чтобы она работала со мной, от этого толк и мне, и картине, но она больше всего любит руководить движениями народных масс или принять участие в решении вопроса, от кого монтажница беременна (хоть ее, Светкин, муж с этим никак не связан)...

Все наши экспедиции мы вспоминаем, как Хемингуэй — «Праздник, который всегда с тобой». На «Двадцати днях» у нас был вагон-ресторан с хозяином, одесским евреем, и помощниками-таджиками. Ворье. Еду они нам добывали так: снимали с платформы съемочную «Чайку» и грабили соседние колхозы. И вот мы со Светкой приходим к ним обедать, а там висит огромный портрет Сталина. Я говорю: «Снимите, пожалуйста!» «Почему это?!»

Я им: я вас сейчас отцеплю! Они мне: ох, ох, ох — отцепляй! В конце концов все-таки поменяли Сталина на Гурченко (ресторанщик был в нее влюблен). Пришел утром Никулин, сел и, поедая яичницу, сказал: «При Сталине кормили лучше!»


Герман был целиком отстранен женой от житейского. Проницающий суть бытия, он ничего не знал о быте. Кармалита вывела его за скобки всех забот. Отучила включать газ, чинить пробки, объясняться с малярами, сантехниками и таксистами. В реальной жизни он был беспомощен настолько же, насколько мощен в искусстве.

— Она это нарочно делает, — злобно сказал он мне однажды в Репино, куда я приехала брать у него очередное интервью. — Мы поссорились, она уехала в Москву, а теперь даже кофе не выпить — черт его знает, как включать кофеварку! Надо самому учиться все делать, а как только я выучусь, она вернется!

Герман отлично знал, сколько тысяч долларов нужно, чтобы снять картину, но в рублях соображал плохо.

— Светлана выбросила свои старые вещи на помойку. Гуляю с собакой и вижу: на меня идет Светка. Приглядываюсь: это бомж, который надел ее вещи. Мало того, это мой соученик по институту. Мы с ним говорим об искусстве, он, естественно, просит у меня денег. Захожу на всякий случай в магазин, даю ему какие-то бумажки, он на меня смотри как-то нехорошо и уходит быстро. Я решил, что мало дал и, наверное, обидел, но за ним бежать тоже как-то глупо...

Возвращаюсь, а Светка про меня все уже знает: «Тебя долго не было, и я зашла в магазин. Мне сказали, ты пришел с бомжом, дал ему чудовищную сумму, и он сразу исчез...»

Хорошо, что я за ним не побежал.


Image Hosted by PiXS.ru
Алексей Герман и Светлана Кармалита. Фото РИА Новости.

Дети своего века, Герман и Кармалита, круто замешаны на прошлом, на опыте родителей. Это они наполнили долгим эхом память и воображение, дали мужество не бежать от драмы жизни, а двигаться к самой ее сердцевине.

— Мама папе сказала про Сталина: будет грызть собственные кости. В это время они изготавливали меня, очевидно, разговор был в паузе. Сказала и дико испугалась, что донесет. А у них была большая любовь.

Наступил 37-й год, посадки шли страшные, мама жила в Одессе, уже беременная. Стоял вопрос, оставаться ли ей с прежним мужем... Чтобы меня скинуть, она все время поднимала ванну. Пока папа не позвонил и не сказал: давай его оставим, а то у нас семьи не будет. И меня оставили, уже чуть живого, я практически отцепился. Потому у меня и дела шли вкривь и вкось, что меня еще в самом начале пытались выкинуть...

Помню, мама все время сидела в клубах папиросного дыма и готовилась к худшему. А папа всегда готовился к лучшему. На все упреки отвечал: указчику — говно за щеку! Все время где-то мотался, зарабатывал, крутил бешеные романы. Стеснялся, что у него много денег, поэтому раздавал их. С отцом у меня была жутко плотная связь...

И маму я очень любил. Она боялась, что я останусь один перед этой страшной жизнью. Но когда пришел «майор бронетанковых войск» Светка и сказал: левый фланг мы поставим справа, а правый — слева, мама, естественно, опешила. Они не ругались — но молчали друг на друга. Как у Шварца: вы слышите, как народ безмолвствует? А когда я Симонову пожаловался, что от них повешусь, он мне сказал: «Леша, я был женат пять раз, и мама ни разу не могла мне этого простить».

Помню, как увидела их первый раз на «Ленфильме» много лет назад. Он — громогласный и задиристый, она — тихий воробушек.

— Думаешь, кто у них главный? — спросил меня приятель-киношник.

Я посмотрела на него как на идиота: «Герман, конечно!»

— А вот и нет! Запомни: все сложнее...

Прошли годы и годы, и я сама спросила у Алексея Юрьевича об исторической роли Светланы Игоревны.

— Я давным-давно бросил бы эту профессию, не пережил всех этих диких унижений, не имел бы из-за этого инфаркта и гипертонии, давным-давно уехал бы в Америку и ничего бы этого не снял, если бы не она...

Герман и Кармалита люди не просто разные, но, как говаривал классик, розные. Их сложная жизнь, «наша каша», говорил Герман, на этой розности и заварена.

Кармалита не дает интервью.

— Ты пойми, — уговариваю ее, — дело же не только в конкретном фильме...

— Нет, — она обрывает резко, — дело только в этом. Всегда в этом. И еще в том, что Лешу никто не знает. И я его не знаю. Его невозможно знать...

Что ж, ей виднее. Константин Симонов недаром подписал ей первую афишу «Двадцати дней без войны»: «Самому храброму в нашей далеко не робкой компании».

— На каждом фильме наступал момент, когда я говорил: «Светлана, я отказываюсь!» А она: «Подожди до завтра, котик, давай доживем до завтра». А завтра — до послезавтра, а послезавтра — до послепослезавтра... А потом картина снята.

Если Герман бывал задет или обижен, он становился агрессивным, как бешеный бык. Те, кто бывал на съемках, знают: наступает момент, когда над площадкой сгущается электричество, воздух начинает вибрировать, группа вбирает головы в плечи. И никогда нельзя угадать, чем кончится — шуткой или чудовищным скандалом.

Но наиболее чуткие (и первая — Кармалита) знали: если Герман бушует, топчет свою шапку, если на площадке стоит ор и висит мат, это скорее всего потому, что он что-то делает неправильно, а что — еще сам не понимает. Обвинив всех подряд, он уйдет и будет думать, как все переделать. А когда вернется, будет спокоен и уверен.

Герман не терпел скуки, ему надо было, чтобы все «горели». Но как-то во время съемок «Хрусталева» смотрели дубли в просмотровом зале много часов подряд. Жизнерадостная ассистентка режиссера впархивала с чаем и весело упархивала. Наконец Герман мрачно молвил:

— Представляете, я б развелся со Светкой, женился б на такой, просыпаюсь, а она щебечет, щебечет, щебечет — так бы и убил!


...Когда снимал, способен был говорить только о работе. В течение восьми часов рабочей смены — множество собеседников, в остальное время — одна Светлана.

Однажды она уехала, Герман, чтобы дома не быть одному, попросил приятеля пожить с ним. Через 15 часов разговоров о снимающейся картине приятель робко предложил разойтись по комнатам, почитать. И через минуту услышал в соседней комнате телефонный разговор с Москвой:

— Светка, он меня ненавидит! Он не хочет со мной разговаривать!

В ёрнике с душой поэта, в Германе жил невероятный трепет. Недаром он до последнего не смотрел отснятый материал, боялся самоповторов, банальности, не дотянуть до самого себя. Потому и производство, сроки, графики были ему до лампы — важно одно: хорошо снять! Да, снимал годы и почти стеснялся своих не просроченных пророчеств.

— Я не собирался снимать политическую картину. Но как-то дико все начинает совпадать — этот жалкий король, этот приход серых и черных, этот город, где все горит, какие-то либералы, которых ведут на веревках...

...Когда я его вспоминаю — очень часто — вижу его лежащим на диване, с Медведевым под боком (замечательный пес, найденный в мусорном баке), с особенной стыдливо-глумливой усмешкой; с ней он мог сказать: «Ты сидишь на диване, на котором умер мой отец!» Или: «Тебя тошнило или врешь (про известную сцену в «Хрусталеве»)? Или — после «Трудно быть богом»: «Поклянись матерью, что тебе понравилось?!»

Да не понравилось! Как такое может нравиться?.. Просто вошло и останется — до смертного часа.

http://www.novayagazeta.ru/arts/62342.html
Tags: Алексей Герман, личность, тексты
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments