Евгения Соколов (jennyferd) wrote,
Евгения Соколов
jennyferd

"ДАВАЙТЕ ДОДИНУ С СОБОЙ ВОЗЬМЁМ".
18 апреля 2014, сайтhttp://www.jewish.ru/

"Мне очень интересно играть отрицательных персонажей, потому что хочется найти и понять, в чем их правота для самих себя. Ведь никто никогда не признается себе: я плохой человек, я совершаю плохие поступки. Иногда поступок оправдать невозможно — взять, к примеру, Медею, которую мне довелось сыграть. Но можно попытаться понять, откуда взялась ее боль и ярость", — уверена израильская актриса Евгения Додина.

В интервью Jewish.ru она рассказала о том, зачем променяла Маяковку на «Гешер», почему молчит на сцене немецкого театра и как снялась в картине ливанского режиссера.


Image Hosted by PiXS.ru

— В Израиль вы приехали в самом начале 90-х, будучи молодой перспективной актрисой московского Театра Маяковского. Как так получилось? Не жалко было оставлять Маяковку?


— В Израиле я оказалась по воле случая, благодаря [режиссеру] Евгению Арье. Я действительно тогда уже работала в Театре Маяковского, а у художественного руководителя театра был курс в ГИТИСе, и Арье ставил для него студенческий спектакль. Одна из студенток, занятых в спектакле, ушла в декрет, нужно было ее заменить, и он решил попробовать меня на ее роль. Я пришла, мы познакомились, и между нами, что называется, сразу возникла «химия», взаимопонимание. Потом Арье ставил в Маяковского спектакль «Розенкранц и Гильденстерн мертвы», который стал очень громким событием, и был, кстати, первым спектаклем театра «Гешер» (в переводе с иврита «мост»; название театра, созданного репатриантами из СССР — прим. ред.) в Израиле. Я играла в нем Офелию. Помню, однажды я сидела на репетиции в костюме Офелии, он подошел ко мне и спросил: «Жень, ты что, правда, еврейка?» Я сказала: «Да, а что?» «Никогда бы не подумал», — сказал он и объяснил, что собирается уезжать в Израиль. Мне эта идея показалась очень заманчивой, я никогда не была за границей, но в то же время был, конечно, и страх. Оставлять свой театр, ехать в страну, про которую я так мало знала...

— А кто подсказал Арье позвать с собой вас?

— В том же спектакле играл Гена Венгеров, который тоже собирался в Израиль. И он сказал как бы невзначай: «Давайте Додину с собой возьмем». «А какая связь?» — удивился Арье. «Да она же еврейка», — ответил Венгеров.

Слава Мальцев, первый директор «Гешера», съездил предварительно в Израиль, разведал обстановку и, вернувшись, сказал, что можно попробовать воссоздать там русский театр. И вот через полгода после того нашего разговора Евгений Арье подошел ко мне в буфете и сказал: «Через две недели уезжаем, ты готова?» Это случилось во время антракта, на утреннем спектакле, в котором у меня была роль без слов. Я вернулась на сцену и все второе действие «отыграла», сидя молча и думая об отъезде. И тогда я вдруг поняла, что все, что меня окружало, я слишком хорошо знала. Знала даже, какой будет моя следующая мечта и каким будет ее исполнение. А про «там» не знала ничего.

— То есть ваш отъезд был такой авантюрой?

— Не совсем. Все-таки я ехала не одна, нас было трое человек, все из Маяковского; ехала не просто с кем-то, а с замечательным режиссером и с отличными партнерами. С точки зрения профессии там все было довольно серьезно, и это давало уверенность. Кроме того, я ведь не обрывала все концы и понимала, что, если у меня что-то не сложится, мне всегда будет куда вернуться: знала, что Театр Маяковского примет меня назад.

— А ваши близкие к этому решению как отнеслись? Не отговаривали? Все-таки у вас только начиналась карьера в одном из ведущих столичных театров.

— Я думала, что моя мама, услышав об отъезде, упадет в обморок, но она сказала: «Да, это была мечта дедушки — переехать в Палестину». И я это все время чувствую. Не знаю, как это объяснить, но в первые же минуты в Израиле я почувствовала, что это моя страна. Хотя до этого ничего о ней не знала. Помню только, как в детстве папа настраивал транзистор, чтобы поймать израильское радио. Еще помню, как уже перед отъездом мы смотрели в театре по телевизору какой-то концерт. Нам очень понравилась одна песня, и все пытались понять, на каком языке ее поют. Никто не знал. А потом оказалось, что это был иврит. Тогда я впервые услышала, как звучит этот язык.

— А традиции в семье соблюдались?

— Не совсем, хотя мой прапрадед был довольно известным раввином в Шклове. Данью традициям в каком-то смысле является мое имя. Меня хотели назвать в честь бабушки Хавой, но в те времена это было, конечно, недопустимо. Искали похожее имя и назвали Евгенией: это имя созвучно Еве, Хаве.

— С чего начинался «Гешер»? Вот вы приехали — что потом?

— Поначалу «Гешер» был просто театральным проектом. Русским он оставался недолго, приблизительно год, потом мы перешли на иврит. В первое время у нас была полная эйфория: все вокруг было новым и таким интересным. Мы сами строили театр, буквально создавали его с нуля. Почти сразу после нашего приезда началась война в Персидском заливе, и мы залезли в противогазы. Но у меня почему-то не было ни капли страха. Мы переехали на это время в Иерусалим, к Жене Терлецкому, тоже актеру «Гешера». Там пережили войну, а потом вернулись в Тель-Авив и, продолжая ходить с противогазами, начали репетировать «Розенкранца».

— Это была та же самая постановка, что и в Маяковке?


— Да, только актеры другие. Мы дали объявление в газеты, провели кастинг, набрали новых актеров, сформировали небольшую труппу. Тогда ведь была очень большая алия, каждый день по нескольку самолетов с репатриантами прилетало, и среди приехавших было много талантливых актеров. Начались репетиции. Спектакль сразу имел очень большой успех, несмотря на то что был на русском языке.

— А кто откликнулся на объявление, помните?


— Пришло очень много людей. Я, конечно, не помню всех — только тех, кто остался в театре. Володя Халемский, артист эстрады, Женя Гамбург из рижского театра, Нелли Гошева, которая была актрисой «Ленкома», Леня Каневский, Миша Асиновский… В общем, мы все познакомились, задружили.

— Как вас приняла израильская публика? Было ли какое-то особое отношение к русским актерам, к русской театральной школе?

— Она нас приняла с распростертыми объятиями, «Гешер» с самого начала вызывал очень большой интерес. Но здесь сыграл свою роль и случай. На один из первых спектаклей пришел писатель Йорам Канюк, который в прошлом году нас, к сожалению, покинул. «Розенкранц» ему ужасно понравился, и он первый о нас написал. Он же привел в театр Шуламит Алони и [Ицхака] Рабина. В первый же год нас пригласили с этим спектаклем в Нью-Йорк, и его там посмотрел легендарный Чич (Шломо Лахат — прим. ред.), который был тогда мэром Тель-Авива. Тогда он нас впервые увидел и уже после нашего возвращения в Израиль дал нам и официальный статус, и здание в Яффо.

Кстати, уже четвертый наш спектакль был поставлен по книге Канюка «Адам бен келев» («Адам — сын пса» — прим. ред.), и с ним мы объездили полмира.

— А с чем, как вы думаете, был связан успех «Гешера»? Русский театр казался экзотикой?


— Во-первых, у нас были действительно хорошие спектакли. Во-вторых, я очень не люблю, когда начинают говорить, что русские привезли в Израиль культуру, что до нас ее здесь не было... Это не так. Мы привезли другую, свою культуру, свой театральный багаж, который, естественно, отличался от здешнего — не в хорошем и не в плохом смысле, он просто был другим. Потом, я думаю, это само по себе выглядело очень впечатляюще: несколько людей на сцене играют спектакль на языке, которого они не знают, который они только начали учить. «Дело Дрейфуса», например, мы играли сначала по-русски, а потом разучили текст на иврите. И было невероятно интересно наблюдать за реакциями израильских зрителей — они были абсолютно такие же, как у русскоязычной публики: смеялись и плакали в тех же самых местах.

— И все же израильская ментальность отличается от российской. В чем ее специфика?


— Как-то раз художник по костюмам из Германии с широко открытыми глазами спросила у меня: «А это правда, что у вас в Израиле можно идти по улице и вдруг заговорить с незнакомым человеком?» Наверное, можно сказать, что в израильской ментальности есть фамильярность, но лично у меня она не вызывает отторжения. Потому что это фамильярность с достоинством, а не хлопание по плечу.

— В отношениях с режиссерами и партнерами по сцене тоже присутствует эта фамильярность?
— Да, присутствует. Я уже шесть лет не играю в «Гешере», и меня часто спрашивают, общаемся ли мы с Евгением Арье (худруком театра «Гешер» — прим. ред.). Я говорю, что нет, не общаемся. «И что, даже не созваниваетесь?» И я не знаю, как объяснить людям, что можно на пальцах одной руки посчитать, сколько раз за 17 лет моей работы в «Гешере» мы с ним созванивались. У нас были просто не те отношения. Между нами всегда была дистанция как между учителем и учеником. Хотя в Израиле нет отчества, я даже здесь никогда к нему не обращалась просто по имени, а только «Евгений Михайлович». С израильскими режиссерами все по-другому: манера общения более демократичная, мы часто созваниваемся (смеется)... Здесь эта дистанция короче.

— Для вас такая манера общения комфортнее?


— Мне не мешает ни то, ни другое, самое важное — это талант режиссера. Когда начинаешь работать и находишь с режиссером язык творческий, дистанция между вами становится незаметной. Она может остаться за кулисами, в жизни, но в работе она уходит. Совместное творчество всегда очень интимно, не менее интимно, чем отношения между мужчиной и женщиной.

— Вы сказали, что уже через год после основания «Гешера» спектакли стали ставить на иврите. На тот момент язык уже хорошо знали?

— Нет, поначалу мы просто заучивали тексты, но при этом, конечно, понимали, о чем идет речь. Иврит я хватала как-то сама, с улицы. Акцент наш никогда не был темой для разговоров, зритель к нему быстро привыкал. Но мы, разумеется, над ним работали. Я и сегодня уделяю этому большое внимание, особенно в «Габиме» (старейший израильский театр, актрисой которого является Евгения Додина — прим. ред.), где все актеры — израильтяне. У меня на каждом спектакле есть педагог по речи, который помогает не только в языке, но и в работе над ролью, помогает лучше понять текст.

— А можно ли, на ваш взгляд, смотреть спектакль, поставленный на чужом языке? Насколько вообще важен текст с точки зрения воздействия на зрителя?


— Недавно я была в Германии и видела там очень много спектаклей, хотя не знаю немецкого. В какой-то момент меня это так затянуло! Не зная языка, ты начинаешь обращать внимание на такие нюансы, которых не замечаешь, когда вслушиваешься в текст и следишь за сюжетом. Говорят, что хореография — международный вид искусства, что танец, жест понятны всем. Я считаю, что театр тоже универсален и незнание языка вовсе не помеха. Когда на сцене творится театральная магия, когда есть актерская энергетика, талантливая игра, от которой невозможно оторваться, это захватывает.

— В Германии вы ведь не только ходили на спектакли, но и сами репетировали?


— Да, мы репетировали «Персону» Бергмана, совместный проект «Габимы» и мюнхенского театра Residence. Мы с моей подругой и актрисой этого театра Юлианой Келлер давно искали, что бы могли сыграть вместе, и жалели, что невозможно такой совместный проект осуществить в театре: она не говорит на иврите, я не говорю по-немецки. Однажды мы встретились с ней на фестивале в Берлине. Недалеко от нас сидела Лив Ульман (норвежская актриса, ставшая известной благодаря ролям в фильмах Ингмара Бергмана — прим. ред.), и мы стали говорить о ней, о Бергмане и в конце концов вспомнили «Персону». И Юлиана сказала в шутку: «А давай сделаем вместе"Персону"? В Германии ты будешь молчать, в Израиле — я». Там две актрисы: одна говорит, а другая все время молчит. Сначала мы посмеялись над этой идеей, а потом подумали: почему бы и нет. Она позвонила своему художественному руководителю, я — своему, и всем эта затея очень понравилась. Через восемь месяцев начались репетиции. Сейчас мы играем этот спектакль раз в несколько месяцев, то в Германии, то в Израиле.

— А в Москве часто бываете?

— Нечасто, к сожалению, но скучаю и по Маяковке, и по игре на русском языке. Это такая приятная ностальгия: все-таки мой первый театр... Когда мы с «Габимой» приехали с гастролями в Москву, я все свободное время проводила в Театре Маяковского, сидела в гримерке со своими друзьями, смотрела спектакли. Мне часто этот театр снится. Хотя он уже совсем другой, все равно остается родным.

— Вы ездили в Москву со спектаклем «Железная дорога в Дамаск», играли его в Малом театре. Если с израильским кино в России уже довольно неплохо знакомы — его каждый год показывают на фестивалях, — то к гастролям израильского театра широкая публика наверняка отнеслась скептически. Как российский зритель вас встретил?


— Встретили нас замечательно! Мы беспокоились о другом: этот спектакль рассказывает о временах британского мандата в Палестине. Все-таки это очень специфическая израильская история, которую и израильтяне-то не все хорошо знают... Оказалось же, что когда речь идет о людях, о человеческих судьбах, все остальное неважно. Что касается израильского кино, оно за последние годы очень выросло и теперь собирает призы на международных фестивалях.

— Что, по-вашему, отличает современный израильский кинематограф?

— Знаете, ливанский режиссер Зиад Дуэйри, с которым я работала полтора года назад, посмотрев несколько десятков израильских фильмов, подметил одну особенность. «У вас всегда все так грустно, так тяжело, — сказал он. — У нас кино гораздо слабее, но при этом куда веселее».

— А как вы попали к ливанскому режиссеру?

— Он ливанец, который много лет живет в Париже. Увидел меня в одном из тех «грустных» израильских фильмов и пригласил на роль в свою картину «Атака». Это история очень успешного арабского врача из тель-авивской больницы «Ихилов», жена которого взрывает себя — совершает теракт, в результате которого гибнут люди. Главный герой должен оперировать раненых. Естественно, после того как случается теракт, он становится персоной нон грата, от него почти все отворачиваются, и моя героиня, его коллега и друг еще со студенческих времен, одна из немногих, кто с ним остается и поддерживает его. Фильм снят по книге французского писателя тунисского происхождения на деньги Египта и Катара. Когда картина вышла, режиссер хотел, чтобы на международных смотрах она представляла Ливан. Но «Хизболла» сказала, что этого ни в коем случае не будет, что фильм не может быть ливанским, потому что в нем играют израильские актеры, а режиссер был во вражеском государстве (он приехал в Израиль по своему французскому паспорту). Лига арабских стран запретила показ этого фильма, при том что он поездил по миру, получил международные призы. Показали его и в Иерусалиме, правда, режиссер не смог при этом присутствовать.

Это очень символичный проект: в нем участвовали арабы и евреи, снимали и в Израиле, и на палестинской территории. Зиад страшно полюбил Тель-Авив. Он ведь вырос с мыслью, что мы друг другу враги, и, приехав сюда, все удивлялся: «Так выглядит мой враг?» Во время последнего обострения конфликта с палестинцами мы постоянно с ним переписывались, писали друг другу, как же абсурден этот мир.

— Вы согласились участвовать в этом проекте, потому что сценарий был интересным или потому что это такое политическое высказывание, близкое вам?


— Да, эта тема мне близка. Помимо хорошо написанной роли, этот сценарий мне понравился тем, что он поднимает вопросы, на которые нет ответов. Он про людей.

— Какие вопросы, например?

— В какой-то момент главный герой едет в Шхем, чтобы понять, что происходило с его женой, что предшествовало теракту, с кем она там встречалась. И когда он возвращается, моя героиня его спрашивает: «Ну, ты их нашел, говорил с ними?» Он: «Говорил». «Ты пойдешь в полицию, заявишь на них?» — «Нет, не заявлю». На это она ему говорит, что в следующий раз, когда у него на операционном столе будет лежать человек, пострадавший в теракте, он вспомнит о том, кого спас сейчас. Это серьезная дилемма — мы и они, можем ли мы жить вместе и если да, то как.

— А лично вы как на эту дилемму смотрите?

— С надеждой, что когда-нибудь пойдет белый дым и наступит мир. Вообще у этой картины очень непростая история. Полгода назад я была в Париже, и мы встретились с Зиадом Дуэйри. Во время нашей встречи у него постоянно звонил телефон, и он очень извинялся, что вынужден отвлекаться. В какой-то момент ему позвонила директор фестиваля из Бейрута и сказала, что хочет устроить там закрытый показ этого фильма — пригласить людей, но заранее не объявлять, что они будут смотреть. Зиад попросил меня никому об этом не рассказывать, потому что слухи распространяются с быстротой чернильного пятна. Через две недели я позвонила ему спросить, как все прошло. Показа не было, сказал он, потому что на следующий же день после того телефонного разговора к этой женщине пришли и сказали: этого не случится. По всей видимости, его прослушивают, следят за ним. Абсурдный мир!

Беседовала Диана Россоховатская
Tags: биография, личность
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment