Евгения Соколов (jennyferd) wrote,
Евгения Соколов
jennyferd

Category:

ПОЭТ ТАТЬЯНА БЕК


ВОЕНКОР
Отцу


Смотрят военные ели,
Как у дороги, один,
В широкополой шинели
Он голосует на Клин.

В кузове долго трясется
С чувством неясной вины.
Как ему трудно дается
Тайная тайных войны!

(Это увидится снова
Взглядом иным, молодым.
Но драгоценное Слово,
Сказанное - сквозь дым.)

Смотрят военные ели,
Как он замерзшей рукой,
Пряча блокнот от метели,
Пишет про утренний бой.

Как, разомлев от привала,
Правды прилежный писец,
Он, улыбаясь устало,
Просит подлить ему щец.

* * *
Снова, снова снится папа,
Вот уже который день...
Вечное пальто из драпа,
Длинное, эпохи РАППа,
Я кричу: «Берет надень!»

Но глядят уже из Леты
Свёрлышки любимых глаз.
Нос картошкой. Сигареты.
«Изменяются портреты», –
Повторяю в чёрный час.

На морозе папа-холмик...
Я скажу чужим словам:
– Был он ёрник, и затворник,
И невесть чего поборник,
Но судить его – не вам!

СЧАСТЛИВОЕ ЛЕТО

На маленькой кухне
четыре грядущих поэта
Вокруг сковородки
и темно-зеленой бутыли
Стихи о печали
кричали, тянули, бубнили…
А было за окнами
светло-зеленое лето!

Четыре поэта -
четыре полета гордыни,
Которая верит:
«Я лучшее соло сыграю!
На старославянском.
На полублатном. На латыни».
(О, я без иронии!
Я же — четвертая с краю.)

...Далекая эта примета:
тайком сигарета.
Мои баскетбольные плечи -
в ахматовской шали.
Я звонко читаю
стихи о «вселенской печали»...
Но в форточку с улицы
льётся — счастливое лето!

* * *
Пожелтел и насупился мир.
У деревьев осенняя стать.
Юность я износила до дыр,
Но привыкла - и жалко снимать.

Я потуже платок завяжу,
Оглянусь и подумаю, что
Хоть немного ещё похожу
В этом стареньком тесном пальто.


А.Г.

Вот и кончена разлука.
Ливнем разразилась тишь.
- Школьная моя подруга,
Ты на родине гостишь!

Умница и балаболка,
Не озлобившая дух, -
О, как страшно,
о, как долго
Мы не говорили вслух!

Горбоносая пичуга,
Не желая быть чужой,
Ты т о г д а ушла из круга
И взлетела над межой.

...Сгинул Славка, умер Вовка,
Оступившись на лету, -
Те, кто звал тебя (жидовка),
И любил за доброту,

И гулял с тобою в слякоть...
Знаю:
прилетев домой,
Ты ночами будешь плакать
Над могилой и тюрьмой.

О, как ветер губы студит, -
Будь то север или юг...
Никогда уже не будет
У меня таких подруг!

Но,
рыданье успокоив
В этом горе и тепле, -
Я скажу, что нет изгоев,
Нет изгоев на земле.

* * *
И эта старуха, беззубо жующая хлеб,
И этот мальчишка, над паром снимающий марки,
И этот историк, который в архиве ослеп,
И этот громила в объятиях пьяной товарки,

И вся эта злая, родная, горячая тьма
Пронизана светом, которого нету сильнее.
...Я в детстве над контурной картой сходила с ума:
«На Северный полюс бы! В Африку! За Пиренеи...»

А самая дальняя, самая тайная соль
Была под рукой, растворяясь в мужающей речи.
(...И эта вдова – без могилы, где выплакать боль,
И этот убийца в ещё сохранившемся френче...)

Порою покажется: это не век, а тупик.
Порою помнится: мы все – тупиковая ветка.
Но как это пошло: трудиться над сбором улик,
Живую беду отмечая лениво и редко!

Нет. Даже громила, что знать не желает старух,
И та же старуха, дублёная криком: «С вещами!»,
И снег этот страшный, и зелень, и ливень, и пух –
Я вас не оставлю. Поскольку мне вас завещали
Tags: Татьяна Бек
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments