Евгения Соколов (jennyferd) wrote,
Евгения Соколов
jennyferd

Categories:
МАЛЕНЬКИЕ РАССКАЗЫ.
Автор - Виктор ШЕНДЕРОВИЧ.


окончание, начало: http://jennyferd.livejournal.com/4594423.html

КАК Я БЫЛ ПАЛЕСТИНСКИМ БЕЖЕНЦЕМ.
Это со мною случилось году эдак в семьдесят седьмом. Режиссер Колосов снимал телефильм про то, как его жена, народная артистка Касаткина, будучи советским корреспондентом, гибнет в Бейруте от руки израильской военщины.
Бейрут нашли в Троицком переулке - там были такие развалины, что
никаких бомбежек не надо. Подожгли несколько дымовых шашек - вот тебе и Бейрут.
Палестинских беженцев подешевле набрали в Институте культуры, и в ясный весенний день я за три рубля несколько раз сбегал туда-сюда из дымящихся развалин на тротуар, а народная артистка Касаткина как раз в это время несколько раз умерла насильственной смертью от руки израильской военщины.
Израильской военщиной были несколько здоровенных грузин, найденных
ассистентами Колосова там же, в Левобережном очаге культпросветработы... И в целом тоже - очень правдивое получилось кино.


ХЬЮМ И ДЖЕССИКА.
...А еще до приезда Демичева в "Табакерку", и тоже на "Маугли", к нам в
подвал пришли Джессика Тенди и Хьюм Кронин - знаменитая бродвейская пара.
Ромео и Джульетту они играли чуть ли не до войны.
А на гастроли в СССР артисты приехали в 1980-м - и это одно уже
выдавало некоторую их оторванность от политических реалий.
Пожилым бродвейцам наш спектакль очень понравился. Маленькая Джессика, прослезившись, говорила, что хочет быть молодой и играть вместе с нами; Хьюм, высокий жилистый старикан, оказался человеком несколько более практичным.
Он сказал, что все это покупает.
При этих словах г-н Кронин обвел пальцем пространство нашей студии -
вместе со всеми студийцами, педагогами и лично Олегом Табаковым.
Далее г-н Кронин конкретизировал свое предложение: переезд в Америку,
гастроли на Бродвее, тур по Европе... А на дворе, напоминаю, восьмидесятый год: Афганистан, бойкот Московской Олимпиады, и наши ВВС уже готовятся сбивать пассажирские авиалайнеры.
Олег Табаков, человек, значительно менее оторванный от этих реалий,
мягко заметил бродвейскому мечтателю, что предвидит некоторые сложности с выездом такого количества советских студентов на ПМЖ в Соединенные Штаты Америки...
На что Хьюм ответил:
- Никаких сложностей. С Госдепартаментом я договорюсь.
Как было объяснить этому марсианину, что такое "выездная комиссия"? Олег Табаков, как мог, познакомил коллегу с обстановкой на шарике. Опечаленный политинформацией, американец спросил, не может ли он сделать нам какой-нибудь подарок. Табаков честно ответил, что может.
Через несколько месяцев Олега Павловича пригласили в американское
посольство и вручили роскошный звукооператорский пульт. Этот царский подарок служил студии многие годы.
Спустя почти двадцать лет Джессика получила "Оскара" за главную женскую роль в фильме "Шофер мисс Дейзи". Ей было уже за восемьдесят... Весть о ее смерти и смерти Хьюма (он умер совсем недавно, глубоким стариком) неожиданно сильно опечалила меня.
Хорошим людям жизнь к лицу...

ДЖИНСЫ - БЫТЬ!
Вместо года на Бродвее советская власть разрешила нам две недели
гастролей в Венгрии.
И вот в последних числах мая 1980-го года я шагал по Будапешту -
свободный, как перышко в небе. Мне нравился Будапешт, но еще больше
нравилось ощущение абсолютной свободы. Я брел, куда глаза глядят, и набрел на лавочку, в витрине которой штабелями лежали джинсы. Настоящие! Не подольский "самострок", сваренный в кастрюле, а натуральные "левайсы".
Ровесники поймут мои чувства без слов, а молодежи все равно не объяснить.
Я судорожно захлопал себя по карманам - и понял, что все мои хилые
форинты остались в гостинице. Сердце оборвалось, но интеллект работал, как часы. Я подошел к ближайшему углу, записал название улицы, вернулся к лавочке, записал номер дома, идентифицировал место на карте - и рванул в гостиницу.
Уже с форинтами в кармане, выбегая из отеля, я столкнулся с Катариной,
нашей переводчицей и гидом.
- О, ВиктОр! - обрадовалась она. - Как хорошо, что вы тут! Мы идем в
музеум: Эль Греко, Гойя...
Какой Эль Греко - левайсы штабелями! Я, как мог, объяснил Катарине
экстремальность ситуации, но не убедил.
- Джинсы - завтра, - сказала она. И тут я Катарину напугал:
- Завтра может не быть.
- Почему не быть? - В глазах мадьярки мелькнула тревога: может быть,
я знаю что-то о планах Варшавского Договора? Почему бы завтра в Будапеште джинсам - не быть? Но я не был похож на человека из Генштаба, и Катарина успокоилась.
- Быть! - сказала она. - Завтра джинсы - быть! А сейчас - музеум...
Репутация культурного юноши была мне дорога, и я сдался. И пошел я в
музеум, и ходил вдоль этого Эль Греко, а на сердце скребли кошки, и все думал: ох, пролечу. Не достанется. Расхватают. Закроют...
Но Катарина была права - джинсы "быть" в Венгрии и назавтра. На каждом
углу и сколько хочешь. Я носил их лет пятнадцать.

ЖЕЛАНИЕ БЫТЬ ИСПАНЦЕМ.
Шел восемьдесят четвертый год.
Я торчал, как вкопанный, перед зданием ТАСС на Тверском бульваре. В
просторных окнах-витринах светилась официальная фотохроника. На центральной фотографии - на Соборной площади в Кремле, строго анфас, рядышком - стояли король Испании Хуан Карлос и товарищ Черненко. Об руку с королем Испании Хуаном Карлосом стояла королева София; возле товарища Черненко имелась супруга. Руки супруги товарища Черненко цепко держали сумочку типа ридикюль.
Но бог с нею, с сумочкой - лица!
Два - и два других рядом. Меня охватил антропологический ужас.

Я не был диссидентом, я был вольнодумец в рамках, но этот контраст
поразил меня в самое сердце. Я вдруг ощутил страшный стыд за то, что меня, мою страну представляют в мире и вселенной - эти, а не те.
В одну секунду я стал антисоветчиком - по эстетическим соображениям.

МАЛО ВЫПИЛ.
В том же, восемьдесят четвертом, я сдуру увязался за своими приятелями
на Кавказ. Горная романтика... Фишт... Пшеха-су... Как я вернулся оттуда
живой, до сих пор понять не могу. Зачем-то перешли пешком перевал Кутх, - а я даже спортом никогда не занимался. Один идиотский энтузиазм...
Кутх случился у нас субботу, а ранним утром в воскресенье мы вывалились на трассу Джава - Цхинвали и сели поперек дороги, потому что шагу больше ступить не могли. Вскоре на горизонте запылил этот грузовик - торговый люд ехал на рынок.
Не взяв ни рубля, нас вместе с рюкзаками втянули под брезент. Войны ещё не было, сухого закона тоже; у ближайшего сельпо мужчины выскочили из грузовика и вернулись, держа в пальцах грозди пузырей с огненной водой.
А я был совершенно непьющий, о чем немедленно предупредил ближайшего грузина.
- Не пей, просто подержи, - разрешил он, передавая мне полный до
краев стакан. И встав в полный рост в несущемся на Цхинвали грузовике, сказал:
- За русско-грузинскую дружбу.
И я, не будучи ни русским, ни грузином, все это зачем-то выпил.
Чья-то заботливая рука тут же всунула мне в растопыренную ладонь
лаваш, кусок мяса и соленый огурец. Когда ко мне вернулось сознание, стакан в другой руке опять полон.
- Я больше пить не буду! - запротестовал я.
Грузин пожал плечами - дело хозяйское - и сказал:
- За наших матерей!
В Цхинвали меня сгружали вручную - как разновидность рюкзака.
Но сегодня, после всего, что случилось в тех благословенных краях за
двадцать лет, я думаю: может быть, я мало выпил тогда за русско-грузинскую дружбу?

СВАДЬБА БАБУШКИ И ДЕДУШКИ.
... состоялась, пока я был в армии. Вот как это было.
Дед, старый троцкист, лежал в больнице для старых большевиков (старым
большевиком была бабушка). При переоформлении каких-то больничных бумаг у бабушки и попросили свидетельство о браке, и тут выяснилось, что дедушка - никакой бабушке не муж, а просто сожитель.
В двадцать пятом году они забыли поставить в известность о своей личной жизни государство, отмирание которого все равно ожидалось по причине победы коммунизма. Но коммунизма не случилось, а в 1981-м лечить постороннего старика в бабушкиной партийной больнице отказались наотрез.
Делать нечего: мой отец написал за родителей заявления и понес их в
ЗАГС.
Отец думал вернуться со свидетельством о браке. Фигушки. В ЗАГСе бабушке с дедушкой дали два месяца на проверку чувств.
За пятьдесят шесть лет совместной жизни бабушка с дедушкой успели
проверить довольно разнообразные чувства, но делать нечего - проверили еще.
Потом - как вступающим в брак в первый раз - им выдали талоны на
дефицитные продукты и скидки на кольца. Отец взял такси и привез стариков на место брачевания. Сотрудница ЗАГСа пожелала им долгих совместных лет жизни.
За свадебным столом сидели трое детей предпенсионного возраста.

ЭСТРАДА ЖДЁТ.
Году эдак в восемьдесят четвертом случилось одно из первых моих
выступлений: на окраине Москвы, в парке имени Дзержинского.
Дзержинского там как раз не хватало. Придя за кулисы, я обнаружил
пьяного в зюзю конферансье - москонцертовского детинушку в розовой рубахе.
Детинушка явно нуждался в расстреле.
- Старик, - сказал он, когда я втолковал ему, что в числе прочих
приглашен выступать. - Как тебя объявить?
Видя состояние товарища по эстраде, я печатными буквами написал в
тетрадке свое имя и фамилию, выдрал лист и отдал его в нетрезвые руки.
Конферансье прочел и сказал:
- Это мало.
- Нет-нет, - торопливо заметил я. - Совсем не мало. Больше ничего не
надо!
- Старик! - ответил детинушка и, приобняв меня, обдал запахом,
свойственным этой местности, особенно с утра по выходным. - Ты не волнуйся, я тебя объявлю. Это моя работа - подать артиста публике...
И он меня подал.
- Выступает! - торжественно крикнул детинушка, как будто за кулисами
ждал выхода как минимум Кобзон. - Лауреат премии журнала "Крокодил",
лауреат "Клуба 12 стульев" "Литературной газеты", лауреат...
Минуты за полторы он напророчил мне все звания, которые предстояло
получить в ближайшее десятилетие - и закончил:
- Виталий Шендрякевич!

БЕЗ РАЗНАРЯДКИ.
В восемьдесят шестом черт дернул меня подать документы в аспирантуру
ГИТИС. Сдавши на пятерки специальность и что-то еще, я доковылял до экзамена по истории партии. (Другой истории, как и другой партии, у нас не было.)
Взявши билет, я расслабился, потому что сразу понял, что сдам на пять.
Первым вопросом была дискуссия по нацвопросу на каком-то раннем съезде (сейчас уже, слава богу, не помню, на каком), а вторым - доклад Андропова к 60-летию образования СССР.
Я все это, как назло, знал и, быстренько набросав конспект ответа,
принялся слушать, как допрашивают абитуру, идущую по разнарядке из братских республик.
У экзаменационного стола мучалась девушка Лена. Работники приемной
комиссии тщетно допытывали ее о самых простых вещах. Зоя Космодемьянская рассказала немцам больше, чем Лена в тот вечер - экзаменаторам. Проблема экзаменаторов состояла в том, что повесить Лену они не могли: это был ценный республиканский кадр, который надо было принять в аспирантуру.
- Ну, хорошо, Лена, - сказали ей наконец, - вы только не волнуйтесь.
Назовите нам коммунистов, героев гражданской войны!
- Чапаев, - сказала Лена, выполнив ровно половину условия.
- Так, - комиссия тяжко вздохнула. - А еще?
- Фурманов, - сказала Лена, выполнив вторую половину условия.
Требовать от нее большего было совершенно бесполезно. Комиссионные головы переглянулись промеж собой, как опечаленный Змей Горыныч.
- Лена, - сказала одна голова. - Вот вы откуда приехали? Из какого
города?
- Фрунзе, - сказала Лена.
Змей Горыныч светло заулыбался и закивал всеми головами, давая понять девушке, что в поиске коммуниста- героя она на верном пути.
- Фрунзе! - не веря своему счастью, сказала Лена.
- Ну, вот видите, - сказала комиссия. - Вы же все знаете, только
волнуетесь...
Получив "четыре", посланница советской Киргизии освободила место у
стола, и я пошел за своей пятеркой с плюсом. Мне не терпелось отблагодарить экзаменаторов за их терпение своей эрудицией.
Первым делом я подробно изложил ленинскую позицию по национальному
вопросу. Упомянул про сталинскую. Отдельно остановился на дискуссии по позиции группы Рыкова-Пятакова. Экзаменаторы слушали все это, мрачнея от минуты к минуте. К концу ответа у меня появилось тревожное ощущение, что я рассказал им что-то лишнее.
- Все? - сухо поинтересовалась дама, чьей фамилии я, к ее счастью, не
запомнил. Я кивнул.
- Переходите ко второму вопросу.
Я опять кивнул и начал цитировать доклад Юрия Владимировича Андропова, крупными кусками застрявший в моей несчастной крупноячеистой памяти. Вывалив всё это наружу, я посчитал вопрос закрытым. И совершенно напрасно.
- Когда был сделан доклад? - поинтересовалась дама.
Я прибавил к двадцати двум шестьдесят и ответил:
- В восемьдесят втором году. В декабре.
- Какого числа? - уточнила дама.
- Образован Союз? Двадцать второго.
- Я спрашивала про доклад.
- Не знаю, - я мог предположить, что доклад случился тоже двадцать
второго декабря, но не хотел гадать. Мне казалось, что это не принципиально.
- В декабре, - сказал я.
- Числа не знаете, - зафиксировала дама и скорбно переглянулась с
другими головами. И вдруг, в долю секунды, я понял, что не поступлю в
аспирантуру. И, забегая вперед, скажу, что угадал. В течение следующих
двадцати минут я не смог ответить на простейшие вопросы. Самым простым из них была просьба назвать точную дату подписания Парижского договора о прекращении войны во Вьетнаме. Впрочем, если бы я вспомнил дату, меня бы попросили перечислить погибших вьетнамцев поименно.
Шансов не было. Как некогда говорил нам, студийцам, Костя Райкин: "Что
такое страшный сон артиста? Это когда тебя не надо, а ты есть".
Я понял, что меня - не надо, взял свои два балла и пошел прочь.
Tags: Шендерович, тексты
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments