Евгения Соколов (jennyferd) wrote,
Евгения Соколов
jennyferd

Categories:

Пост №2

КОЛБАСНАЯ ЭМИГРАЦИЯ.
Автор - Анатолий СТЕКЛОВ (Anatoly GLAZER), Флорида.

повесть, 2014 год.
прислано по почте.


продолжение, начало:
http://jennyferd.livejournal.com/4629928.html

НЕ ГОВОРИ «ГОП», ПОКА НЕ ПРОЕХАЛ ЧОП.

Скорый поезд «Москва – Братислава» приближался к станции Чоп. В этом небольшом украинском городке многие жители разговаривали по-венгерски. Большинство евреев Советского Союза говорило на русском языке, и только евреи Чопа, расположенного в Карпатских горах, говорили между собой по-украински. Эту группу евреев называли – Закарпатские, а в шутку - Закарпоцкие.

Чоп – чистый, ухоженный приграничный городок. Попасть в Чоп просто так нельзя. Нужно оформлять специальное разрешение на пребывание в пограничной зоне. Здесь все пассажиры должны были выйти из вагонов, а вагоны переставлялись на другие колеса, приспособленные к европейской узкой колее. Занимала эта процедура больше часа. Кроме того, на вагоны цеплялись новые таблички, и об этом мало кто из советских граждан знал. Начиная с Чопа, этот поезд назывался «Москва – Рим», с остановками в Братиславе и Вене.

На семейном совете было решено, что я поеду в Чоп провожать Мишу. Чуть меньше года назад я стал мужем Мишиной сестры. Было мне 27 лет.

Мишина семья состояла из семи человек. Миша с Аней и их двое маленьких детей, а также тетя Бася, мама Анны, Анин дед Соломон, 82 года, и Анин брат Саша, 17-летний пацан. Я был восьмым. Занимали мы два маленьких вагонных купе. Кроме нас, в этих купе было еще двенадцать чемоданов, два баула с постельным бельем, концертная бандура и несколько сеток с консервами и московской колбасой. Младшему ребенку Диме был один год, старшей девочке Тоне – 7 лет.

Моя задача состояла в том, чтобы помочь загрузить, разгрузить и забрать обратно все то, что не пропустит таможня. У Миши в кармане были визы на выезд в Израиль. В кассе Чопа ему предстояло купить билеты до Вены. У меня никаких документов, кроме советского паспорта, не было. Не было и разрешения на пребывание в пограничной зоне. Риск! С одной стороны я не хотел оформлять документы на въезд в Чоп, считая, что это может мне помешать в будущем. С другой стороны, у меня не было никаких прав на пребывание в закрытой зоне.

Предыдущие евреи, уже проехавшие Чоп, передавали, что наказание за это нарушение не строгое. Надо прикинуться болваном, мол, не знал, не понимал. Охранники берут взятки. С офицерами таможни договариваться нельзя, они чистые. Все идет через носильщиков.

Наконец-то Чоп. Двери открылись, тепловоз как-то странно выдохнул – дальше ему не идти. Дальше повезет европейский брат.

Вооруженные автоматами пограничники заняли позиции у каждой двери. Мы стали выходить и разгружаться.

- Документы, - строго сказал офицер. Миша вынул из чемодана визы.

- Ваши документы, - пограничник показал пальцем на меня.

- Я провожающий, я брат, помогу, и обратно, - отвечаю.

- Этот, - показывая в мою сторону, позвал милиционера пограничник. Сердце мое сжалось.

- Ваш паспорт, - я показал паспорт. - У меня для вас кое-что есть, - тихо говорю.

Милиционер забрал мой паспорт: - Поговорим потом.

Разгрузившись и расположившись на вокзальных скамьях, большая семья занялась каждый своим делом. Анна кормила детей. Бася и дед ей помогали. Саша сторожил, а мы с Мишей отправились в кассы.

Кроме билетов, надо было договориться на счет провоза багажа через границу. Законом разрешалось провозить только два чемодана на человека, общим весом до 35 килограмм. У Миши было намного больше. Тут же с удивлением узнаем, что младенцу два чемодана не положено. Уместить всю жизнь в 35 проклятых килограммов было невозможно. Мы понимали, что что-то не пропустят. Что?

- Пройдемте со мной, - сказал милиционер официальным голосом. Меня привели в привокзальное отделение милиции.

- Кто такой?

- Провожающий, - коротко отвечаю. Отслужив рядовым в Советской армии, я приблизительно знал, как нужно отвечать на вопросы офицера.

- Вы нарушили правила пребывания в закрытой зоне.

- Извините. Я только провожаю родных. Я не собираюсь выходить за пределы вокзала.

Офицер посмотрел на меня все понимающим взглядом.

- На первый раз заплатите штраф 10 рублей, распишитесь вот здесь о том, что покинете Чоп в течение 24 часов. Склоняю голову, делаю виноватое лицо. Чувствую, что офицер проделывал эту процедуру сотни раз.

Звучит смешно: кому нужно быть в Чопе больше 24 часов?

Тихо, без слов, отворачиваю куртку и передаю легавому плоскую бутылку хорошего коньяка. Он взял.

- Идите. И чтобы в 24 часа вас здесь не было.

- Вас понял.

В шесть часов вечера начнется посадка. Это не просто. Поезда еще нет. Но таможенники должны проверить весь багаж. На все кругом-бегом 15 минут. Что вернут – то вернут. Спорить нельзя.

Ищу носильщиков. Как с ними договориться? Как войти в контакт? Миша отошел в сторону. Ему рисковать нельзя. Вот этот! Черноволосый шустрый бригадир носильщиков сам стреляет в меня взглядом.

- Можно у вас спросить кое-что? - заговариваю первым. – Нужна ваша помощь.

- Пошли в туалет, - коротко и тихо отвечает тот.

В мужском туалете пристраиваемся оба у соседних писсуаров. Я быстро передаю ему 150 рублей и расстегиваю брюки.

- Что нужно? Что хочешь провезти? – спрятав деньги и расстегнув ширинку, спросил бригадир.

- Ничего особенного в моем багаже нет. Багажа больше, чем положено. Помоги с лишним весом.

Дверь туалета открылось, в туалет вошел милиционер. «Все, - подумал я, - возьмет прямо на горячем». Но нет. Бригадир застегнул замок брюк и вышел. Я тоже вышел. Милиционер встал у писсуара. Он все понимал.

В пять часов вечера началось взвешивание багажа. Тетка в униформе выкатила прямо в зал весы с гирями и стала вызывать по списку. Уезжало 3 семьи: Мишина семья, большая семья из шести человек из Ташкента и маленькая семья из Харькова: отец со взрослым сыном. У последних багажа почти не было.

- Близко не подходить, - приказала тетка. Два вооруженных автоматами пограничника встали с ней рядом. За теткой находилась широкая дверь. Туда вход всем, кроме отъезжающих, был запрещен. Через пятнадцать минут после взвешивания мы попрощались. Все наши прошли за дверь таможни. Всё. Они уехали. Увидимся ли еще? Что ждет их там, и что ждет нас здесь?

Мне вернули один Мишин чемодан и бандуру. Ни Миша и никто другой из всех знакомых евреев понятия не имел, как играть на украинской бандуре. Бандура была огромной. Какой-то умник сказал Мише, что бандура – это хорошие деньги в Америке. Получив бандуру обратно, я выбросил ее прямо в Чопе. Вспомнил, что для вывоза из страны этой бандуры Мише пришлось получать справку в городском отделе культуры о том, что бандура не представляет собой художественной ценности. Во втором Мишином чемодане оказалось четыре банки красной икры, шесть банок черной и бутылка армянского коньяка.

Семью из Ташкента провожал Давид. Им вернули почти все. Я вспомнил, что Давид отказался идти с бригадиром в туалет. Поискав глазами бригадира, я поблагодарил его взглядом.

- Что мне с этим добром делать, как довезти до Ташкента? - причитал Давид.

Я решил не тащить чемодан домой. Мы с Давидом купили два больших хлебных батона, разрезали пополам и намазали на них всю икру. Сначала толстый слой красной, а на него такой же слой черной икры. Выпив по полстакана коньяка, стали поедать невиданные бутерброды. Услыхал из-за спины: «У, жиды. Смотри, как они икру едят. Всю Россию вывозят». Хотел отдать им бандуру, но, нет, - выбросил.

В посылочном отделении вокзала нам сказали, что можно отправить багаж в Ташкент, только все нужно упаковать в ящики. У них ящиков нет. У нас тоже.

Не поверите, но мы с Давидом опустошили деревянный привокзальный мусорный ящик, отломали от него ручки, застелили внутри батистовой простынёю из багажа его родственников, заколотили лежавшей рядом крышкой, написали адрес и отправили в Ташкент! И багаж дошел!

Где ты теперь, Давид? Помнишь, как мы смеялись, провожая мусорный ящик?

Дед Соломон

- Соломон Абрамович, зайдите ко мне, пожалуйста, - сказал начальник отдела кадров обувной фабрики Иван Васильевич Мирошниченко. Дед Соломон отработал здесь 30 лет. Был бригадиром, потом мастером, начальником цеха. Он давно уже был на пенсии по возрасту, но, как коммунист, продолжал состоять в партийной организации фабрики. Коммунистом танкист Соломон Гольдин стал в 1943, под Курском.

В те времена начальниками отделов кадров всех предприятий назначали отставных военных. «Черные полковники» - так называли их люди. Они безоговорочно и рьяно проводили политику партии коммунистов в жизнь. Это была своего рода полиция нравов. То нельзя, и это нельзя.

- Я видел ваше заявление с просьбой исключить вас из рядов коммунистической партии Советского Союза в связи с выездом на постоянное место жительства в государство Израиль. Это правда? – тоном надсмотрщика спросил Мирошниченко.

- Да, моя дочь и внучка с семьей уезжают. Я стар, мне 82 года, мне уже трудно жить одному, - тихо отвечал дед.

- Вы не один. С вами наша партия. Как вы можете? Как вам не стыдно? - в своей правоте Мирошниченко был непоколебим. – Ну, что же. Один решить этот вопрос я не имею права. Соберем партийное собрание. Послушаем, что скажут остальные коммунисты. Там и решим.

В четверг в актовом зале обувной фабрики состоялось открытое партийное собрание. На повестке дня был один вопрос: исключение коммуниста С. Гольдина из рядов коммунистической партии Советского Союза в связи с выездом на ПМЖ в государство Израиль.

Дед закрыл глаза и представил себе это собрание. Там будут все: его друзья, его ученики, которых он обучал сапожному делу, там будет лучший друг Гриша. Наглотавшись валерьянки и надев белую рубаху, дед пошел на собрание, как на казнь.

- Дедушка, - говорила внучка Анна, провожая его, - перестань нервничать, пошли их всех к чертям собачьим. Закрой уши и не слушай.

- Да, да, - шептал старый Соломон,- я не буду слушать. Я закрою уши...

...Товарищи! - открыл собрание председатель Мирошниченко. – Сегодня мы исключаем из наших рядов Соломона Абрамовича Гольдина. Я прямо назову его уже бывшим коммунистом. Забыв все, что дала господину Гольдину советская власть, - квартиру, бесплатное образование, хорошую зарплату, этот человек решил предать родину. Прошу коммунистов высказываться. Вот вы, Григорий Моисеевич, вы, кажется, дружили с Гольдиным. Что вы думаете о поступке Гольдина, о его желании уехать из СССР в Израиль?

Гриша встал. Опустив глаза и, не глядя на Соломона, Гриша сказал:

- Я безоговорочно осуждаю поступок Гольдина. Мне стыдно за дружбу с ним. Трудно поверить, что этот человек, коммунист, мой бывший друг, решил предать родину. Предлагаю немедленно исключить его из коммунистической партии. Пусть убирается в свой Израиль.

После этого собрание закрыли. Соломона исключили. Заявление на выезд в Израиль подписали. Люди, русские, украинцы, молдаване выходили из зала, не глядя друг на друга. Стыдно-то как за этот спектакль.

Вернувшись домой, дед Соломон пролежал весь вечер на диване, отвернувшись к стене. Анна просила его попить хотя бы чаю.

Вечером следующего дня Гриша встречал Соломона на улице.

- Прости меня, Соломон. Ты же знаешь, с ними нельзя иначе... Ты уезжаешь, а мне - оставаться...

Дед ничего не ответил. Не пожав Грише руки, ушел.

Через несколько лет они опять встретились в Нью-Йорке. Между собой не разговаривали.

продолжение следует
Tags: тексты
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment