Евгения Соколов (jennyferd) wrote,
Евгения Соколов
jennyferd

Categories:
"ДЛЯ МЕНЯ ЭТО ШЕСТАЯ КНИГА ПЯТИКНИЖИЯ."
12 декабря 2014 года, сайт http://www.jewish.ru


30 ноября в Москве в рамках книжной ярмарки non/fiction состоялась долгожданная презентация книги-события, книги-артефакта, книги-судьбы. Jewish.ru поговорил с «зачинщиком» этой непростой затеи — редактором, переводчиком, издателем и продюсером
Феликсом Дектором.

Image Hosted by PiXS.ru


— Феликс, можно ли сказать, что сегодня великий день, без преувеличений и патетики? Ведь произошло нечто из ряда вон: «Черная книга» наконец увидела свет в России?


— Точно. Из ряда вон. Ибо долгое время думали, что «Черная книга» исчезла навсегда. В 1947-м, на исходе лета, было приказано остановить печатный станок, были изъяты все черновики, экземпляры готовой рукописи и корректурные оттиски набора, а в январе 1948-го — убит председатель ЕАК [Соломон] Михоэлс... Ну, и все остальное: полный разгром ЕАК, аресты деятелей еврейской культуры, охота на «космополитов», позорное «дело врачей» ...

— На презентации кто-то из выступающих сказал, что малейший шаг в сторону антигуманизма мгновенно порождает монстров: фашизм (я так понимаю, необязательно в немецком исполнении) всегда подстерегает всех нас. Все мы, человечество то есть, бываем заворожены апологией зла.

— Абсолютно согласен. То, что произошло с евреями «благодаря» немецкой идее национальной исключительности, арийскому мифу, может произойти в любую минуту с любым народом. Причем, если официальная доктрина, идеология предписывает национализм как норму, большинство сразу же идет за ней. Судьбе же тех, кто умеет мыслить самостоятельно и противится этому, не позавидуешь. Вначале — идеи, идеологемы, а потом, когда это воплощается в жизнь, наступает ад — то, что нельзя описать словами. Сегодня как раз открывал презентацию Саша Гельман, известный драматург, описавший этот ад на земле в эссе «Детство и смерть». Ты читала его?

— Читала. И говорила с ним об этом: возможно, по силе воздействия в мире нет ничего равного.


— «Черная книга» — всего лишь документ, это тоже нечто, чему нет равных. Я ее вообще рассматриваю как шестую книгу Пятикнижия, не меньше ... Она свидетельствует о попытке окончательно уничтожить мой народ. Вряд ли она войдет в канон, это понятно. Но полагаю, что должна ...

— Говорили также о том, что эта книга должна быть в каждой школе.

— Более того, в каждом доме. Пусть даже не сразу ее прочтут, но одна мысль, что она вот здесь, где-то рядом, что она у тебя дома, чрезвычайно важна. Между прочим, это как бы «двойная» память — и о загубленных жизнях, и о тех, кто создавал «Черную книгу»: иные из них были убиты, арестованы, посажены.

— Двойной памятник человеческому горю и мужеству?

— Именно так. Для меня, кстати, не было принципиально издать ее непременно самому. Было важно, чтобы она вышла в принципе.

— Допечатка тиража будет? Мне вот не досталось: сразу раскупили ...

— Книга будет жить своей жизнью: раскупят — будет допечатка. Тем более что цена ниже себестоимости. Школы и библиотеки получат ее бесплатно.

— Феликс, я часто беру интервью у людей еврейской национальности. Судьбы у них разные, конечно, но век-волкодав проехался по многим с нечеловеческой силой. Скажем, известна трагическая судьба Марии Рольникайте, «литовской Анны Франк», на свой лад ощутили на себе прессинг времени и Войнович, и Александр Гельман ... А вы пережили что-то подобное?


— Ну, я, конечно, избежал многого, но чисто случайно. Начнем с того, что первый раз я попал в тюрьму в семилетнем возрасте ...

— То есть как?

— Пришли за мамой, и нас с братиком годовалым заодно прихватили. Я лежал с воспалением легких и загремел в тюремный лазарет. Родители мои, «отпетые» коммунисты-идеалисты, сидели за решеткой еще в буржуазной Литве. В 1924 году маму из этой «буржуазной» тюрьмы выпустили под залог, и она бежала в СССР. Ну, а в 1938-м, уже во времена «ежовщины», ее взяли уже «свои».

— А отец?

— Отец сидел с 1936 года, ему дали пять лет, опять-таки «свои». Он отбывал срок в Амурлаге, а маму держали под следствием девять месяцев. Но тут расстреляли самого Ежова, и ее освободили. Я жил в детдоме, мама приехала, забрала меня. Я, кстати, тогда был как Павлик Морозов: страшно переживал, что мои родители — «враги народа». И фраза Сталина знаменитая, что, мол, «сын за отца не отвечает», меня поддерживала в эти дни.

— Сталина тогда любили больше, чем своих родителей — вот в чем ужас, собственно ... В начале войны, когда вторглись немцы, вы были в Каунасе. Как вас угораздило оказаться в эти дни в Литве?

— Опять же случайно. Мамина сестра росла в Литве и вышла замуж за литовского коммуниста, который тоже посидел в тюрьме за свои убеждения, еще когда Литва была независимой. А в 1940-м Литва «присоединилась» к СССР, и он стал большим начальником — уже сам сажал. Мама очень хотела повидаться с родителями, и муж сестры это устроил. Летом 1941 года мы с мамой приехали в местечко Рокишкис, где я впервые увидел дедушку с бабушкой. Мы были вместе четыре дня. А тут выяснилось, что у тетиного мужа, как и у меня, день рождения 21 июня. Тетя позвонила и говорит: приезжайте, день рождения отпразднуем двойной и все вместе поедем в Палангу, отдохнем.

— А 22 июня на рассвете начали бомбить Каунас...

— Ты, конечно, знаешь, что сделали в Каунасе с евреями?

— Разумеется.

— Немцам даже не нужно было особо стараться: постарались сами литовцы. И вот тут — судьба наша такая счастливая, повезло, что дядя был большой чин, — мы попали в единственный эшелон с эвакуированными, который ушел из Каунаса в первый день войны. Больше таких эшелонов не было...

— Это просто невероятно! Приехать за несколько дней до начала войны в Литву и уйти от верной смерти! Если бы драматург написал такое, ему непременно бы заметили, что это выдумки, «литературщина».

— Это точно. Судьба, что называется ...

— После всего произошедшего неужели вы не верите в предназначение свыше? Для чего-то же нужно было, чтобы этот единственный поезд ушел из-под носа нацистов.


— Однако шесть миллионов евреев не уехали на таком поезде... И я, к сожалению, в знаки свыше не верю: я человек неверующий. Хотя умом понимаю, что без веры человек живет чисто биологически.

— На вашем счету немало издательских и кинематографических проектов, причем, насколько я понимаю, некоторые из них осуществили на свой страх и риск, без особой поддержки «сверху»: «Подстрочник», «Нота»… Все это давалось с огромным трудом? «Подстрочник» ведь вообще пролежал без движения десять лет?

— Все мои проекты давались с трудом, это правда. И «Подстрочник», и издание гениальных книг Ицхокаса Мераса... На пробивание его романа «Ничья длится мгновенье» ушло без малого три года! Следующий его роман я носил по редакциям издательств и журналов целых два года. О «Подстрочнике» уже много рассказывал режиссер Олег Дорман: как он пытался найти 100 тысяч долларов на фильм, как его отфутболивали телеканалы и Министерство культуры ...

— А потом выяснилось, что «Подстрочник» — рейтинговый фильм: улицы пустели во время его демонстрации по телевидению, будто это не исповедь пожилой дамы, а «Семнадцать мгновений весны». Было забавно, если тут уместно такое слово, когда Олег Дорман отказался от премии ТЭФИ, «припечатав» наше телевидение принародно! Услышав это, я ликовала, если честно ...

— Интересно, что оба фильма — и «Нота», и «Подстрочник» — были закончены, когда их героев уже не было в живых. Главное, что удалось запечатлеть их вживую. Потом была огромная, дорогостоящая работа: досъемки, монтаж, архивы, много чего еще...

— А кто давал деньги на «Черную книгу»?

— Преимущественно люди, обычные люди — через краудфандинговую площадку «Планета.ру», созданную для того, чтобы собирать народные средства на проекты.

— Знаю. Мы с Евгением Цымбалом, известным режиссером, сейчас пытаемся с помощью «Планеты» собрать средства на фильм о Маше Рольникайте.


— Это непременно нужно сделать. Непременно.

— Задам, так сказать, геополитический вопрос. Денис Драгунский написал тут короткую статью, получившую большой резонанс: о том, что Израиль необходимо сохранить и защитить от нашествия варваров. Ибо эта страна — единственный оплот европейских ценностей на Ближнем Востоке.


— И не только там: рухнет Израиль — рухнет цивилизация в том виде, в каком мы ее понимаем, со всеми ее завоеваниями в области прав человека хотя бы. Исламистов полно и в Европе, и в Америке, они задают там тон.

— Благодаря толерантности европейских властей?

— Да какая там толерантность! Чистый прагматизм. Это реальные избиратели, и политики должны с ними считаться, чтобы быть избранными.

-- А потом их же страны полетят в тартарары...

— Ну а кто об этом думает? «Тартарары» когда еще будут... А избираться нужно сейчас.

— Это вопрос ответственности. При нынешнем состоянии современного мира, с его сверхмощным оружием, ответственность ведь усиливается?

— Что правда, то правда. Ответственность сейчас, возможно, главное слово.

— Ну а мера вашей личной ответственности — ваши проекты?


— Да нет, зачем так серьезно? Мне просто интересно. Я живу этим: издать романы Мераса или первое полное собрание сочинений Владимира Жаботинского, поддержать Дормана... Вот и «Черная книга», наконец, увидела свет в России. Живя в Израиле, я часто приезжаю в Москву: сижу в «Ленинке», отыскиваю неизвестные работы Жаботинского, которые четверть века назад были освобождены из спецхрана и переданы в свободный доступ, но ни у кого до них руки не доходили. Между прочим, в связи с изданием книг иногда странные вещи происходят. В 60-х годах я работал в «Детгизе», и мой хороший товарищ, замечательный поэт Володя Соколов, попросил помочь его другу издать первую книжку. Друга звали Юз...

— Алешковский?


— Ну а какой еще у нас есть Юз? (смеется) Я, разумеется, помог. И что вы думаете? В 70-х, когда я был уже в Израиле, мы породнились.

— Каким образом?

— Он женился на моей дочери Ирине.

— Вот уж, действительно, чудны дела твои, Господи…

— Приводя его в «Детгиз», я, конечно, не мог этого предвидеть. Да и он в ту пору шоферил в «Мосводоканале». Но только вся Москва распевала его песенку:

Товарищ Сталин, вы большой ученый,
В языкознанье знаете вы толк,
А я простой советский заключенный,
И мне товарищ — серый брянский волк...


— У вас в жизни много странных сплетений, совпадений?


— Главное сплетение, может быть, то, что я живу в стране, которая находится в эпицентре большой истории. Израиль сейчас далеко не тот, каким был почти сорок лет назад, когда я туда приехал. Будь я религиозным человеком, непременно сказал бы, что это и есть промысел Б-жий.


Беседовала Диляра Тасбулатова
Tags: Жаботинский, Подстрочник, Юз Алешковский, биография
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment