Евгения Соколов (jennyferd) wrote,
Евгения Соколов
jennyferd

Categories:

Много лет почти каждый год рассказывал эту историю гостям, собиравшимся у нас по случаю этой даты. Потом дата ушла в тень дочкиного дня рождения 27 ноября и дня рождения внука в этот же день. Но шли годы. Историю эту снова стал рассказывать за столом уже новому поколению гостей. К 64-й годовщине все это записал-закрепил. А сейчас, когда не так уж нескоро мне будет (если будет) девяносто, решил, не дожидаясь даты, рассказать всем, кто услышит.

Рассказываю на семинаре. А это значит, что каждый волен пропустить этот рассказ, не дочитать его и, тем более, не перечитывать и не рассылать друзьям и знакомым.
26 марта 2015 года.

Д-р Электрон Добрускин, руководитель Электронного
научного семинара Союза учёных-репатриантов Израиля.



* * *
26 НОЯБРЯ.
В доме у нас много читали. Я начал читать с какого-то вовсе неправдоподобного возраста. Так что мне никогда не читали вслух, но зато много говорили о книгах. Как со взрослым, так я это понимал. Много бывали в театрах, и не только детских. В опере. Ну, и в кино. А вот так называемой «серьезной» музыки в доме почему-то не было.

В первый раз попал на симфонический концерт уже студентом третьего, помнится, курса – когда был в Ленинграде. Алик, двоюродный брат, с будущей своей женой, привели в Филармонию. Дирижировал Курт Зандерлинг и была Четвертая симфония Чайковского. И сейчас помню – стояли на балконе почти над оркестром справа, и на Танином профиле непостижимо отражалась музыка. Вернувшись в Москву, стал ходить в Большой зал Московской консерватории чуть ли не каждую неделю. А то и чаще. Разумеется, как правило, во 2-й амфитеатр. Выше (и дешевле) было некуда.


Достать входные билеты на обычные концерты было не так сложно, а сесть можно было всегда – там скамьи без разделительных подлокотников, а номера мест написаны на сплошной спинке – все всегда охотно потеснятся-подвинутся. Да и на ступеньках можно. Главное было – попасть в огромный вестибюль-раздевалку и там раствориться в толпе. Но при рядовых концертах на входных (с улицы) дверях контроля не бывало, а когда бывал – обычно можно было группой прорваться. А уже из вестибюля, сдавши пальто, можно было пройти через контроль на парадной лестнице, предъявив (и отдав) знакомой капельдинерше вместо билета – рубль.

Но иногда бывали концерты особенные. Тогда на входных дверях кроме контроля стояла милиция. А иногда милиция проверяла билеты еще у входов во дворик, перед зданием Консерватории. История сохранила, что когда концерт (единственный!) давал великий Горовиц, милиция проверяла билеты внизу и вверху улицы Герцена и в примыкающих переулках. Так и жили.

И вот однажды в конце сезона (на улице было уже тепло) был как раз такой особенный концерт. Помнится, пела замечательная Ева Бандровска-Турска. Я безуспешно перепробовал все пути-способы и грустно стоял в толпе таких же. Но чем-то, видимо, отличался – именно ко мне подошел мальчонка лет 12-ти: «Идем, проведу». Мы прошли через подворотню во двор-колодец консерватории, он подвел к пожарной лестнице на крышу и сказал: «Давай». Это означало: «рубль», и это означало: «лезь». Отдал и полез. На крыше было слуховое окно на чердак, на чердаке – небольшая дверца, выходившая на левую лестницу 2-го амфитеатра, на один пролет ниже гардероба. Ну, а дальше – как обычно. Это было прекрасно!

Настолько прекрасно, что в этом сезоне еще несколько раз проходил так же. И, помнится, в начале следующего тоже, пока было тепло, и все были без пальто. Ходил, разумеется, один. И не только потому, что приглашать даму на пожарную лестницу было бы несколько странно. Дело в другом – так получилось, что консерваторская музыка почему-то казалась делом интимным и, несмотря на свой очень даже «керубиночный» настрой и соответствующую озабоченность, именно в Консерваторию ходил всегда только один.

И снова был особенный концерт – Рихтер. Было это 26 ноября 1946 года. Делал все, что мог, даже сбивался в стайки для коллективных действий. И ничего. В полном отчаянии поделился с двумя из такой стайки, что, мол, есть способ, но летний. Зимой, мол, не пробовал. Пошли? – Пошли. И мы втроем пошли.

Но все было иначе. Было темно. Мы были в зимней одежде, не очень удобной для пожарных лестниц, и, самое главное, на лестнице была наледь от замерзших дождей. Но – трое студентов, трое глупых мальчишек. Кто-то же должен был отступить первым. Такого не нашлось. И мы полезли.

Оказалось, что обледеневшая лестница было не самое скверное. Наверху, на крыше, куда с лестницы надо было перепрыгнуть, ждал лед. Крыша не имела перил-ограждений – ухватиться было не за что. Летом я это как-то не замечал.

Но музы все-таки оказались девушки крепкие – удержали. Слуховое окно было закрыто, но с этим, после всего пережитого, справились легко. А вот наглухо, по-зимнему, запертая дверца на лестницу нас остановила – начинался концерт, и звуки взлома двери в наступившей тишине могли бы произвести невыгодноe впечатление.

Но всем троим было ясно: пути назад, на обледеневшую крышу и лестницу, – нет. Ни за что.

Короче – первое отделение мы слушали, сидя над люстрой Большого зала. Слышимость неплохая.

Как начался антракт, я, силой, удесятеренной чувствами безвыходности и ответственности (я же привел), плечом высадил дверь. И мы вошли. После всего – в прекрасное тепло атмосферы Большого зала.

Виновата, должно быть, была охватившая нас эйфория после пережитого на ледяной крыше. Нет того, чтобы скромно снести наши пальто в гардероб – опоздали, мол, на первое отделение. Ведь ясно должно было быть хоть одному из трех оболтусов, что в теплое время верхний гардероб не работал, и лестница была как бы тупиковая, а сейчас мимо наших пальто в гардероб пойдет масса народа. Но было не до того – распирало. Надо было немедленно делиться пережитым. И мы оставили одежду на месте и побежали в нижний вестибюль. Искать знакомых. Мои новые соратники сразу встретили двух. Одна была большая, немного похожая на лошадь. Зато другая – маленькая, с глазами в поллица каждый. Во всяком случае, первое впечатление – одни глаза. Ну, как у малька гуппии. Кто помнит – рыбка такая, аквариумная. Мы наскоро покрасовались, договорились договорить после концерта и побежали на свой 2-й – слушать второе отделение.

Сейчас не помню, что было в программе Рихтера, что на бис. Не помню, как хлопали, кричали, опять хлопали и как, переполненные впечатлениями, пошли за пальто.

А дальше помню – пальто на том месте не было. Взломанная дверца была, а пальто – нет. Зато нас дожидался человек, заинтересованно осведомившийся – что ищем? Ах, пальто – ну, пройдемте. Там, куда прошли, действительно были наши пальто, но, впридачу, еще двое уже в милицейской форме и с собакой, что производило дополнительное впечатление. Нас так и провели под конвоем через вестибюль Большого зала Консерватории. Интеллигентная публика, переполнявшая после Рихтера вестибюль, предупредительно расступалась перед шедшей впереди здоровенной овчаркой. По дороге встретился глазами с Глазами. При виде нашей процессии (с собакой!) они (глаза) стали еще больше, но нас быстро провели. А я даже имени не узнал.

При моем, скажем так, непростом имени, я в те времена не особо и стремился его называть при знакомстве. Что, мол, в ответ скажут и что, не сказавши, подумают. А то и переспросят.

Когда знакомился с девочками, для упрощения ситуации, иногда назывался другим именем. Но запомнить его (другое) самому, не перепутать, и, потом, на чужое имя откликаться было непросто. Еще сложнее было признаваться в обмане, если знакомство перерастало в более продолжительное и серьезное. Бывало, из-за этого и не перерастало. Так и здесь – знакомство как-то замялось.

В ближайшем Отделении милиции нас до утра определили в КПЗ (камеру предварительного заключения). Предварительно обыскали, отобрали все вещи, деньги (до смешного малые), ремни, ботиночные шнурки и т.д. – как полагается. Один из соратников добивался позвонить домой – у него отец был, кажется, генерал или что-то в этом роде. Не дали.

Нары все были заняты. Запомнилось, как одного привели позже, он небрежно махнул рукой, и кто-то быстро вскочил, освобождая тому место на нарах. Мы на нары не претендовали, просто глазели по сторонам (такой экзот после Рихтера) и с удовольствием проболтали до утра. Спрашивать про Глаза я посчитал неудобным.

Утром появился начальник Отделения милиции и потребовал от нас старшего. Так по всему получалось, что это был я. Дело наше, в его милицейской практике выглядело, должно быть, забавно, и он изрек приговор: по 5 рублей штрафа.

Когда я понял, что речь и не идет о том, чтобы сообщать в наши институты и т.п., то, сразу, естественно, предложил по рублю. «Да мы с трамвайщиков берем по три!», парировал начальник. Рассказал ему какой-то анекдот к случаю. Возможно про то, как английский журналист написал, что все англичанки продажны и назавтра его вызвала королева: – Что, и я, ваша королева? – Конечно, Ваше Величество – И сколько бы вы дали за вашу королеву?!! – Пять фунтов, Ваше Величество – Пять фунтов за королеву?!!!! – Вот видите, вы уже торгуетесь, Ваше Величество!

Анекдот, может, был другой, но мы с ним посмеялись и, отдавши (как помнится) все-таки по рублю, все трое благополучно отправились по домам.

Через несколько дней, опять в Большом зале, вдруг увидел Глаза. Явно был узнан и подошел смело. После концерта провожал домой. По дороге рассказывал всю эту историю.

Рассказывал долго, подробно, с деталями. Почти ничего не придумывал – и так было хорошо. Глаза больше слушали, но слушали как-то так, что рассказывать и хотелось и получалось.

В конце сказала, что все это уже слышала от моих соратников, все почти совпало, и теперь она поверила полностью, хотя те, она знала, могли и приукрасить. Поверила, несмотря на всю необычность с крышей и вообще. Одно только вызывает сомнение – мое имя, которое ей называли соратники. Так и познакомились.

Одним из важных достоинств Глаз было то, что по дороге от Консерватории (улица Герцена, чуть ли не у Никитских ворот) до ее дома (Лялин переулок, около Курского вокзала) можно было успеть поговорить. Хотя, как потом оказывалось, нужно было дополнительное время в парадном, на лестнице и еще у дверей квартиры на шестом этаже. И все равно, много оставалось недоговорено. На следующий раз.

Со временем разглядел, что там и кроме глаз много чего было. А глаза, кстати сказать, могли, иногда, становиться еще больше. А еще глаза, бывало, светились. И это бывало заметно даже со стороны.

Так прошел год. И ровно 26 ноября уже 1947 года мы опять пошли в Большой зал. После концерта я подарил Глазам три большие белые хризантемы. А потом пошли домой к Марку Малеву, добрая ему память, праздновать нашу годовщину. Так и пошло – каждый год 26-го ноября – три хризантемы. Белые и большие. Много лет спустя оказалось, что хризантемы для этой цели есть и в Израиле.

И вот теперь, в ноябре 2011 года, эта дата повторяется 64-й раз. Помню, как-то (был в командирвке) просил нашего общего близкого друга Алика принести традиционные хризантемы за меня. Алик, который, много спустя получил за инженерные свои разработки 3 (три!) Государственные Премии, в цветах тогда разбирался не очень. И принес, кажется, фиалки в горшочках (или что-то в этом роде) – какая, мол, разница. Еще был день, когда этот день я просто забыл. Было и такое. Однажды хризантемы были желтые – очень уж были хороши. Но если этого не считать, то уже довольно давно каждый год – три белые хризантемы. Дай Бог и дальше.

В 1950-м году, после всяческих, как говорится, «проб и ошибок», вдруг догадался – надо жениться. Потом (тоже вдруг) догадался, что не вообще надо жениться, а именно на Глазах. Точнее, было наоборот – сначала догадался про Глаза, а уж потом про жениться. До сих пор удивляюсь, как тогда, глупый, в сущности, мальчишка, смог так удачно (для себя!) догадаться. Будто посоветовал кто-то близкий, родной, очень уж хорошо ко мне расположенный. Да так посоветовал, что я это услышал.

А еще через 14 лет, в 1964-м году эта дата, 26 ноября, получилась особо примечательной. Глазам тогда было 36, от того Рихтера прошла как раз ровно половина всей ее жизни (18 лет), а будущей нашей Светке – ноль, она родилась назавтра, 27 ноября.

Эти дни, 26-е и 27-е, так и идут с нами через всю жизнь. Было наше 26-е в марте, потом, очень нескоро, 26-е и 27-е было в мае. Это про диссертации. К защитам оба шли неоправданно долго и разными путями. Все сложности, задержки и откладывания были совсем разные, но Глаза защитили 26 мая, а я 27-го. Я даже успел (накануне своей защиты, кто понимает) вырваться во Внуково, к концу ее защиты. Она назавтра была на моей. В конце процедуры, поблагодаривши, как положено, научного руководителя, ученый совет и оппонентов, я (как на ледяную крышу прыгнул) добавил: «и человека, без которого ничего бы этого не было – мою жену». Зал был, так получилось, битком набит, люди у стен стояли, так что я не увидел (далеко было), но сразу почувствовал – глаза. Это всегда чувствовал.

Однажды в ноябре эти дни совместились, когда звонил поздравлять Глаза в Москву с Камчатки: у нее было 26-е, а у меня – 27-е.

А уже не так давно, в 2006 году, теплой мартовской ночью позвонили из Торонто – только что родилась наша внучка Катя, и было это 25-го. У них. Но у нас-то было – 26-е!

То ли еще будет. Бог даст.
Tags: Юна Гумин, тексты
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments