Евгения Соколов (jennyferd) wrote,
Евгения Соколов
jennyferd

ПОДВИГИ АМИЦА ДОЛЬНИКЕРА.
Автор - Эфраим КИШОН.

Публикация сайта "Заметки по еврейской истории",
февраль-март 2015 года.


Image Hosted by PiXS.ru
Эфраим Кишон.

Главы из сатирического романа.
Авторизованный перевод с иврита Бориса Гасса.


Глава первая.
Во имя здоровья.


– ...дефицит времени не позволяет нам еще более подробно осветить вышеупомянутую проблему. Но прежде чем сойти с этой трибуны, я подведу некоторые итоги, выделю, так сказать, рациональное зерно вопроса. Итак, суммирую все вышесказанное, мы можем с чистой совестью заявить во весь голос, что мы на верном пути. Наше дело правое, свершения очевидны, достижения впечатляющи. Засучим рукава и продолжим нашу героическую борьбу за независимость, за сплочение сил как в отдельно взятом Израиле, так и в странах ближнего и дальнего рассеяния. Перед нами невиданные перспективы, светлые горизонты дальнейших свершений. Вперед, под водительством нашей партии первопроходимцев!..

Амиц Дольникер ребром короткопалой ладони энергично рубанул по столу, но вдруг обмяк, пошатнулся и стал медленно оседать на стул.

Коренастый, подвижный партийный функционер (в дальнейшем – партфунк), обычно источал волю и уверенность в себе. Он обладал даром завораживать аудиторию градом нержавеющих цитат, рассыпаясь от гимна до гимна бисером партийных лозунгов. Но даже железный организм рыцаря словесных баталий, оказывается, может дать сбой. С любимцем партии случился сердечный приступ.

В первое мгновенье зал принял паузу за ораторский прием, но, увидев, как Дольникер уронил голову на грудь, почуял неладное и взорвался в истошных криках:

– Врача! Врача!

Первым к обеспамятовавшему функционеру подскочил молодой человек в очках без оправы – помощник Дольникера, его правая рука Зеэв Шлезингер. Осторожно потормошив босса и убедившись, что дело плохо, он бережно подхватил его на руки и перенес в соседнюю комнату. Усадил в кресло, расстегнул ворот кителя, помахал перед его носом сложенной газетой, распахнул настежь окно.

Дольникер сделал глубокий вдох и заворочался в кресле, ища позу поудобнее. Багровый румянец на его лице постепенно сменялся землистой бледностью. Понемногу стало заметно, что свежий воздух возвращает ему силы.

– Вот я и влип, это уже второй звонок, – горько вздохнул партфунк, извлекая из бокового кармана флакончик с таблетками. – Первый прозвенел месяц назад, тоже во время конференции... Ну и жарища...

Зеэв растерянно стоял перед боссом, не зная, что предпринять.

– Сидите, пожалуйста, спокойно и постарайтесь не разговаривать. Отдохните, а я сбегаю за шофером, – сказал он с напускным спокойствием.

– Нет, Зеэв, ни в коем случае, – забеспокоился Дольникер и попытался встать. – Я должен завершить свою программную речь. Люди ехали издалека, чтобы послушать Амица Дольникера, не могу же я обмануть их ожидания. Остался-то пустяк, так сказать, завершающий аккорд.
– Категорически возражаю! Ваше упрямство, босс, чревато непредсказуемыми последствиями. Мы не можем рисковать Дольникером. – С этими словами он усадил партфунка обратно в кресло, а сам, не допускающей возражений походкой, направился за шофером, но для пущей безопасности все же закрыл за собой дверь на ключ.

В коридоре он локтями протолкался сквозь толпу вездесущих репортеров и устремился к выходу.

– Подай машину, живо! – бросил Зеэв личному водителю Дольникера, лениво ковырявшему в носу в тени на скамейке. – Старик схлопотал инсульт.
– Псих ненормальный, – невозмутимо прокомментировал шофер, – он так когда-нибудь посреди речи в ящик сыграет. – И неторопливо направился к автомобилю.

***

Дольникер откинулся на спинку заднего сидения автомобиля, дрожащей рукой отер пот со лба.

– А быстрее ты не умеешь, лихач? – слабым голосом обратился он к шоферу. – Ну-ка поднажми, скоро по радио будут транслировать беседу с Дольникером.

Водитель прибавил газу, и черная персоналка помчалась с недозволенной скоростью.

– Зеэв, золотко, что ты сказал газетчикам? – спросил партфунк после непродолжительного молчания.
– Что у Дольникера пошаливает сердце.
– Вот и зря. Сердце не стоило упоминать. Теперь может сорваться поездка в Южную Америку. Свяжись с пресс-центром и дай опровержение. Сошлись на легкое головокружение и заверь их, что завтра-послезавтра Дольникер вернется к своим обязанностям.
– О’кей, босс, бусделано. Здоровье ваше, распоряжайтесь им, как сами знаете.
– Не вешай нос, помощник. Высплюсь – и мотор заработает по-прежнему. Что у нас там на завтра? Покажи-ка расписание.

Зеэв извлек из желтого кожаного портфеля пухлый блокнот большого формата и принялся читать вслух:

– 9.30. – встреча в Канцелярии главы правительства…
– Отставить, – отмахнулся партфунк, – я так и не успел ознакомиться с секретным отчетом, он где-то затерялся среди бумаг.
– Читать дальше?
– Погоди, чуть не забыл. Ты там прошелся по стенограмме моего выступления в подкомиссии по бюджету?
– Конечно. Пришлось, правда, слегка подсократить. Где-то на середине вы начали все сначала.
– Но ты хоть перенес поправки в верстку?
– А как же, полный ажур.
– Ну, поехали дальше.
– В 11.45. открытие выставки современной керамики. В благотворительных целях... Лига борьбы с туберкулезом ищет спонсора.
– Вот липучки! Не могут обойтись без Дольникера! Думаешь, долгая канитель?
– Рутинное мероприятие: разрезать ленточку, сказать пару слов о керамике у нас и за рубежом.
– А что это такое, керамика, вдруг вылетело из головы?
– Безделушки там всякие, статуэтки из глины.
– Верно, вспомнил. У меня их в буфете штук пять, Забавные штучки. Предупреди устроителей, что Дольникер присутствовать не сможет. Пошлем приветствие. Возьми за образец то, что мы в прошлом году посылали на открытие выставки цветов. Не забудь только заменить везде цветы на керамику.
– Это мы умеем, босс, не первый день замужем.
– Дальше.
– В 13.15. закладка нового здания АТС.
– Это можно забыть. Да и статью для газеты тоже. Перебьются.
– Стоит ли ссориться с прессой? Я еще успею, с вашего разрешения, накатать пару страниц.
– Право, мне как-то неловко эксплуатировать тебя, Зеэв, но если уж ты сам берешься... Только перестань вставлять модные словечки. Где ты выкопал это «социопаты», тьфу, язык поломаешь. В последнее время мои статьи полны острых углов. Ты пиши обтекаемо... Ну, продолжай...
– Кстати, это словечко акулы пера придумали. Оно, кажется, значит: тяга к разрушению, к презрению, – оправдался Зеэв. Итак, в 15.00. банкет в Раматаиме.
– Это уж чересчур. Банкет за банкетом. Так и печень испортить недолго. Какое-то наказание. Звякни им, мол, Дольникер гриппует. Если я так уж им необходим, пусть отложат банкет на неделю.
– Слушаюсь, босс.
– Столько дел взвалили на мои плечи, словно все сговорились свести Дольникера в могилу. Вот возьму и умру в одночасье.
– Вы это серьезно? – всполошил шофер и всем телом обернулся к хозяину. – А что будет с новой квартирой, еще прозеваем, другому отдадут. Сделайте одолжение, черкните записку сегодня же. А то мне еще сто лет ждать.
– Пусть Зеэв составит, он ведь твой старый кореш. А я подпишу.
– Ходатайство, написанное Дольникером собственноручно, – совсем другая опера.
– Вот артист, – поощрительно улыбнулся партфунк.

***

Черный лимузин подрулил к стандартной коробке с неприглядным, невыразительным фасадом. Амиц Дольникер тяжелым шагом, но все же без посторонней помощи добрался до второго этажа. Включил приемник и без сил плюхнулся в обитое потертым бархатом продавленное кресло.

– Почту и прессу, – лаконично потребовал он.

Обрабатывать газеты – делать выжимки из публикаций, подчеркивать и обводить цветными карандашами нужную информацию входило в круг обязанностей помощника-референта. По штатному расписанию Зеэв числился помощником, но Дольникер подчеркнуто называл его референтом – в знак уважения.

Партфунк небрежно отодвинул на середину стола кипу писем, решив сначала ознакомиться с газетами, уже обработанными Зеэвом. В это время началась трансляция его выступления по радио.

«Передаем беседу с Амиром Дольникером о положении в системе здравоохранения, – объявил хорошо поставленный голос. – Что нового в медицине»?

Партфунк кивком подозвал референта, велел добавить звук. Откинувшись в кресле и закрыв глаза, он стал наслаждаться тембром собственного голоса и глубиной собственных мыслей. «Ты просто молодчина, Амиц!», – похвалил он сам себя за то, что уговорил интервьюера не перечислять его громкие титулы: бывший председатель таких-то комиссий, бывший заместитель таких-то министров, член Кнессета и пр., и пр. Объявили коротко и просто: «У микрофона Амиц Дольникер». Это имя и без того на слуху. А скромность украшает партийного деятеля.

«Господин Дольникер, каково положение в больницах? – спросил голос по радио. – Наблюдаются ли в последнее время сдвиги?»

«Положение на медицинском фронте, прямо скажем, незавидное, – чеканил слова замминистра. – В свете роста потребностей населения число коек в палатах растет далеко не пропорционально. Положение усугубляется нарастающей угрозой эпидемии, которая может вспыхнуть в конце лета. В этих экстремальных условиях следует мобилизовать все средства, чтобы обеспечить больницы человеко-койками и медперсоналом. Надо безотлагательно решать проблему кадров, ведь кадры решают все. При всех наших выдающихся достижениях есть еще отдельные недостатки и в этой важнейшей для нашей страны отрасли...»

Дольникер недовольно нахмурился. Он и сам ничего не понимал в той ахинее, которую радио несло его собственным голосом. Ах, не следовало ему выступать с кондачка, надо было разобраться, обмозговать предмет беседы. Ведь репортер предлагал ему заранее передать вопросы. Посидел бы часок с Зеэвом, подготовился, и не ударил бы лицом в грязь. Но тут все так совпало. Коалиционный кризис, брожение в партии, неразбериха. Вот и перебросили его, опытного аппаратчика на здравоохранение. И сидел-то он в кресле замминистра без году неделю. Пойди, разберись в таком деле за считанные дни! Репортеры тоже хороши.

Пристали с ножом к горлу. Вот и нагородил чепухи. Тогда они, к счастью, пленку потеряли. А теперь, спустя два года – вдруг нашли и пустили в эфир. Все не слава Богу...

– Ну, как вам, полегче? – вывел его из задумчивости референт. – Может, все же стоит показаться врачу?
– Если ты настаиваешь, – неуверенно начал босс...
– Сейчас же привезу. Я мигом, – и он рысью удалился.

Зазвонил телефон.

– Алло, Дольникер слушает, – сказал партфунк трубке и подгреб поближе к себе пачку писем. «Куда очки запропастились?» – спросил он сам себя, читая написанное на конвертах крупными буквами. «Господину Амицу Дольникеру», «Уважаемому Амицу Дольникер», «Товарищу А.Дольникеру»... Алло, Дольникер слушает, – повторил он в трубку, но на другом конце провода молчали. Он продолжал тасовать письма, одобрительно думая о самом себе: «Обхожусь и без очков. Есть еще порох в пороховницах»...

Партфунк поерзал в кресле, устроился поудобнее. «Дольникер... Амиц... Уваж...» - шептал он, погружаясь в сладкую дрему.

***

– Госпожа Дольникер, у вашего мужа такое давление, что мой тонометр готов лопнуть, – сказал профессор Танненбаум, снимая с руки больного манжетку от аппарата для измерения давления. – Такая гипертония в любую минуту может привести к катастрофе. Ему бы следовало поберечься.
– А я что могу? – пожала плечами обрюзглая толстуха Геула Дольникер. – Этого старого хрена хлебом не корми, дай только поговорить с трибуны. Прямо одержимый какой-то.

Профессор сложил свой фонендоскоп в чехольчик, поискал для него место на столе, среди немытых с утра кофейных чашек.

Танненбаум пользовал в качестве семейного врача многих представителей верхнего эшелона власти и давно заметил, что, как правило, эти люди совершенно равнодушны к комфорту и уюту. Но такого неряш­ливого убожества он на своем веку еще не встречал.

Вся квартира Дольникера состояла из двух крохотных обшарпанных комнатушек. Кое-как расставленная допотопная мебель, покрытая пылью веков, въевшейся в трещины, скрипела и стонала при каждом шаге, на стенах вкривь и вкось висели картинки ярмарочных копиистов. Сто лет немытые окна пропускали так мало света, что определить цвет продавленных кресел было невозможно. Все говорило о равнодушии хозяев к житейским удобствам. Супруги Дольникер с головой ушла в дела государственной важности. Геула всю себя посвятила деятельности на ниве партпросвещения и феминизма. Амиц денно и нощно горел в ораторской лихорадке. Словом, оба они, и муж, и жена, ходили под партией.

– Повторяю, – настойчиво произнес профессор, – Дольникеру противопоказана активная работа. Буду, откровенен, мы с вами не дети: малейшее волнение может привести к самым плачевным результатам. Уважаемый Амиц, вам надо серьезно отдохнуть. Иначе...

– Что иначе? – затравленно выдавил Дольникер.
– Кровоизлияние в мозг. – Профессор был телеграфно краток и неумолим.
– Ты понял, Дольникер? – нависла над ним, как сама судьба, Геула. – Возьмись, наконец, за ум и перестань болтать, если не хочешь подохнуть, как собака.
– Только радикальное изменение образа жизни поможет вам вылечиться. Если вы собираетесь продолжить активно заниматься политикой...
– Я не политик, – прервал Дольникер, – я... государственный деятель.
– Для медицины это несущественно, – парировал Танненбаум. – Вы должны отстраниться от всякой деятельности.
– Открой уши, Дольникер. Отныне на пушечный выстрел не подпущу тебя к трибуне, – со сладострастной угрозой прорычала Геула.
– Во всяком случае, в течение месяца, двух вам необходимо соблюдать строгий режим. Беречь нервную систему и не напрягаться, – смягчил удар профессор. – Когда полегчает, сможете изредка выступать, но только перед доброжелательной аудиторией и без каверзных вопросов.
– Неужели целый месяц я должен молчать? – жалобно заканючил Дольникер.
– Как минимум, а может, и два.
– Исключено.
– Но это необходимо.
– Поймите, я просто обязан присутствовать на конгрессе в Южной Америке.
– Поедет кто-нибудь другой, – процедила Геула. – Трепачей у нас хоть отбавляй. А ты – лежи и помалкивай.

Реакцию партфунка можно сравнить разве что с землетрясением или светопреставлением. Амиц Дольникер – пламенный сын атакующего класса, бессменный оратор, бесстрашный солдат партии – залился горькими слезами.

– Успокойтесь, босс, – скороговоркой уговаривал его Зеэв. – Мы с вами поедем в Швейцарию, отдохнем там и поработаем. С Женевой у нашего ЦК прямая связь, сможете звонить хоть днем, хоть ночью. Все обойдется.

– Нет, так не пойдет, – вмешался профессор. – Полный отдых и никаких дел. Дольникер должен сжечь за собой все мосты. Самое лучшее – удалиться от городской суеты.

– Подумайте и о судьбе страны, – сквозь слезы пробормотал партфунк.

– Страна нуждается в полном выздоровлении Дольникера, – с пафосом вставил референт.

– Вот именно, – подтвердил Танненбаум, – отдохнете, наберетесь сил и вернетесь к пульту управления.

На залитом слезами лице больного после слов профессора проступило выражение самоотречения и героизма.

– Товарищи! – произнес он решительно, – я... готов!
– Браво, – захлопал в ладоши Танненбаум.
– Браво, – поддержал его Зеэв.
– Ладно вам, – небрежно махнула рукой Гула, – нашли, кому верить. Дольникер горазд на обещания. Скорее на пальме вырастет апельсин, а на лысине шевелюра, чем мой муженек откажется от словоблудия.
– Неправда. Я человек слова. Вот увидите, сбегу в такую глушь, где даже имени моего не слышали.
– В Израиле нет такого места, – уверенно заметил Референт. – Разве что в Швейцарии.
– Забудь! – отрезал Дольникер, – Израиль я не покину из идейных соображений. Если только в командировку съезжу.
– Командировку нам оформить запросто, – взбодрился сникший было Зеэв – Еще лучше – льготную путевку.

Стук в дверь прервал жаркую дискуссию. Геула пошла открывать.

– Шолтхаим из «Тнувы», – недовольно сообщила она. – Не мог прийти попозже, сейчас всего только одиннадцать.
– Я так ему назначил, пусть войдет. – Дольникер тяжело поднялся из кресла.

Убранство рабочего уголка Дольникера было под стать остальной обстановке: письменный стол «а-ля барокко», заваленный кучей газет, захватанные стулья на алюминиевых ножках, сроду не чищеный ковер, хорошо аккумулирующий пыль. В люстре с семью рожками толстого стекла горел только один, но достаточно ярко, чтобы разглядеть висящий в простенке над столом подлинник Ван Гога (дар еврейской общины Копенгагена), да поседевший от пыли бюст самого Дольникера работы итальянского скульптора-сиониста.

– Добрый вечер, Шолтхаим, присаживайся, – изобразил гостеприимство партфунк. – Выкладывай, что у тебя?

Сейчас перед нами был Амиц Дольникер нетто – высеченный из гранита управленец, тертый калач, деловой и общительный товарищ по партии.

Директор оптово-розничного объединения «Тнува» с опаской присел на краешек стула.

– «Тнува» горит, уважаемый Амиц, нам позарез необходима помощь. Только вы, с вашей деловитостью и влиянием способны вытащить нас из беды.
– И сколько же вы задолжали?
– Шестьсот тысяч...
– Ничего себе. Но как вам удалось влезть в такие долги?
– Всему виной новые поселения. Они просто разорительны для «Тнувы». Дальние рейсы, перевозки, доставки продовольствия, стройматериалов. Одним словом, канитель и расходы. Если вы, уважаемый Амиц, не протянете руку помощи, «Тнува» – банкрот. Но одно ваше слово – и «Фонд развития» выпишет нам чек.

– Дольникер не позволит вашей фирме обанкротиться. Выручим. Между нами, Шолтхаим, тебе здорово повезло. Опоздай ты хоть на день, и уплыли бы эти денежки, ищи-свищи. Сейчас мы все обтяпаем, Зеэв, – обратился он к референту, который равнодушно разглядывал от нечего делать унылые сборники речей партийных функционеров в дерматиновых переплетах, – составь прошение на имя «Фонда» и подчеркни, что Дольникер – «за».

– Не знаю, как вас благодарить, уважаемый Амиц, я ваш вечный должник, – засиял директор. – Разрешите откозырять?

– Ах, ах, какие мы занятые. Куда тебе спешить на ночь глядя? Ты говоришь, у вас там уйма хлопот с отдаленными поселениями? И много таких?

– Больше, чем надо. Где только их не понастроили, у черта на куличиках. Иные только благодаря «Тнуве» и поддерживают связь с центром.

Дольникер от радости даже языком причмокнул. Лукавая надежда придала ему бодрости. «Прощай, Швейцария» – тоскливо подумал проницательный Зеэв, глядя на своего взбодрившегося босса.

– Дружище Шолтхаим, постарайся припомнить название самого глухого из этих поселений, – допытывался Дольникер.

– «Знайнаших» в Верхней Галилее, – наобум Лазаря ляпнул Шолтхаим, – о его существовании знают только господь Бог да наш шофер.
– И что там делают?
– Выращивают тмин.
– Тмин? – удивился Зеэв. – Это что за фрукт?
– Тмин – это такие пряные крупинки, которыми посыпают булочки. Эх ты, эрудит, кушать силен, а что – сам не знаешь, – по-отечески пожурил его Дольникер и ласково погладил себя по животу, как делал всегда, когда был доволен собой: приятно продемонстрировать свои обширные знания.
– С вашего разрешения, дорогой Амиц, разрешите пристегнуть сухую справку: тмин не требует больших вложений, растет без воды, на каменистой почве, – учтиво склонил голову Шолтхаим. – У поселенцев с ним никаких хлопот.

– Вот и прекрасно. Надеюсь, Зеэв, у тебя нет возражений? – Дольникер смерил референта долгим взглядом.
– Считаю своим долгом напомнить, что скоро начнутся дожди, – безнадежным тоном сообщил тот.
– Ха, нашел, чем пугать, не сахарные, не растаем. Ты, вообще-то, знаешь, для чего зонтики существуют? – партфунк оглянулся на Шолтхаима, словно ища у него поддержки.

– Что вы затеяли, уважаемый Амиц? – ужаснулся своей догадке тот, – я упомянул Знайнаших просто так, для примера. Что вы там потеряли? Да этой дырой даже налоговое управление не интересуется. Кто мог подумать. Извините, но...

– Пускаться в неведомый путь, да еще накануне сезона дождей, – зябко поежился Зеэв. – Видит Бог, Швейцария все же лучше.
– Мое решение окончательное и обжалованию не подлежит, – поставил точку Дольникер. – Как, ты сказал, называется эта местность?
– Знайнаших, – убитым голосом прошептал Шолтхаим.

Продолжение http://jennyferd.livejournal.com/5125500.html
Tags: Эфраим Кишон, тексты
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments