Евгения Соколов (jennyferd) wrote,
Евгения Соколов
jennyferd

Image Hosted by PiXS.ru

Из книги Феликса Канделя "Шёл старый еврей по Новому Арбату...". Книгу приобрела вчера в книжном магазине "Исрадон" на Адаре. Чему несказанно рада.

---------------------------------------

ПОВТОРЮ ИЗ ДАВНЕЙ СВОЕЙ КНИГИ...


... не смогу удержаться.
Нашим первым учителем иврита был крохотный старичок Мордехай...
Игрушечный человечек с большой головой, в потрепанном костюмчике с бахромой на рукавах, в вечных, неснимаемых галошах на прохудившихся ботиночках мальчикового размера...

Это он показал нам первые буквы алфавита, он научил первым словам, крохотный человечек с застарелым испугом в глазах от прожитой жизни и с несокрушимой верой в сердце. Испуг у него был снаружи, на поверхности, а вера запрятана глубоко внутри, подальше от грубых рук и подозрительных взглядов. Порой даже казалось, что испуг — это маскировка, надёжное прикрытие для защиты его веры.


Он пришел на первый урок, старичок Мордехай, со свертком подмышкой, обернутым в газету и перевязанным лохматой бечевкой. Долго развязывал, конфузясь, неподдающиеся узлы, а потом положил на стол Танах (Библию) старого издания, новенький еврейский календарь из Израиля и молитвенник. По календарю он показал мне первые буквы алфавита: алеф, бейт, гимел... По Танаху прочитал нараспев: «Да погибнут враги твои, Израиль!..» Или что-то вроде этого.

Мы с братом не запомнили ещё буквы. Не имели понятия о том, как будет на иврите «папа-мама», «стол-стул», «пить-есть», но мы уже знали: «Да погибнут враги твои, Израиль!» Или что-то вроде этого.

Потом он приходил раз в неделю, крохотный старичок Мордехай, с неизменным свертком подмышкой. Разматывал плохонький шарфик, снимал легкое, продувное пальтишко, солдатскую шапку-ушанку и долго потом отогревался с мороза, потирал красные озябшие руки.

Мы предлагали ему пообедать, но он вежливо отказывался всякий раз, будто только что из-за стола. Предлагали чай с дороги, но он тоже отказывался: чай пил в перерыве между уроками, словно уже отработал за этот чай. Съедал с наслаждением шоколадную конфету, брал, конфузясь, другую, а третью подкладывали мы с братом. Ему нравилось пить чай, нравилось сидеть в теплой, уютной кухне, разговаривать на всякие темы, чтобы потом, с новыми силами: «Да погибнут враги твои, Израиль!..» Или что-то вроде этого.

А еще были у нас вечные скандалы с деньгами, потому что он не хотел брать, а если соглашался, то на мизерную сумму, и всякий раз приходилось выдерживать бой, чтобы запихнуть в его карман смятую бумажку. Наматывал на горло плохонький шарфик, натягивал продувное пальтишко, шапку-ушанку, пихал подмышку газетный сверток и уходил на улицу, в мороз и снег, и ехал на метро с пересадками, затем на автобусе в продутый ветрами новый микрорайон, в неприбранное жилище одинокого старика.

Было интересно на его уроках, когда он раскрывал Танах, читал фразу за фразой, с наслаждением разъяснял, но через пару уроков догадался, что так оно будет всегда. Всегда он будет читать Танах, всегда наслаждаться, — для этого он и приходит, — но языка мы знать не будем.

— Морэ, — сказали мы, и он прямо засветился от удовольствия: не химик, не технолог — морэ-учитель. — Нам бы выучиться читать и разговаривать на иврите, а уж потом Танах.

Он очень огорчился этим, крохотный старичок Мордехай, стал убеждать нас, что в Танахе есть все необходимое, что через пару месяцев мы будем знать язык лучше его. Он даже польстил насчет наших удивительных способностей, но мы были настойчивы, и в этот день он без удовольствия выпил чай с шоколадной конфетой и ушел на улицу, в мороз и снег, маленький, несчастный, сокрушенный.

Через неделю сказали ему:
— Морэ, — сказали мы, — давайте так: до перерыва учим иврит, после перерыва — читаем Танах.

И опять он засветился на слово «морэ», и обрадовался, что Танах мы все-таки будем читать, будем читать Танах! Этим он занимался в детстве, этим бы ему заниматься до старости: читать книгу, да комментировать, ссылаясь на авторитеты, но жизнь выкинула его в мир, заставила окончить химический институт, работать технологом на заводе, чтобы на исходе дней вернуться к тому, с чего начал, от чего бы не уходить ему никогда.

Начали заниматься ивритом, и сразу же выяснилось, что он совсем не знает грамматику, крохотный старичок Мордехай, нет у него методики преподавания, нет плана, и мы, скорее всего, первые его ученики, которых надо обучить читать и разговаривать. Он прекрасно знал иврит, это был его язык, язык его души, — но ведь и птица, что поет на ветке, она тоже не знает нотной записи, она тоже не может научить другую птицу: поет себе и поет — и все тут.

И тогда на каждый урок мы стали готовить список из двадцати-тридцати новых слов, — стол-стул, пол-потолок, чашка-ложка, дать-взять, — а через неделю он приносил список обратно, и против каждого слова по-русски оно было написано на иврите. До перерыва разбирали эти слова, и он чувствовал себя, наш учитель, скованно и неуютно, потом долго пили чай и беседовали, и, наконец, раскрывали Танах: то, чего он ждал весь урок, крохотный старичок Мордехай, то, ради чего приходил ко мне: «Да погибнут враги твои, Израиль!» Или что-то вроде этого..

И вот я здесь, и иврит вокруг меня, — на улице, по радио. в доме, но нет рядом моего первого учителя, крохотного старичка Мордехая, что показал мне алфавит и дал самые первые слова на иврите: стол-стул, пол-потолок, пить-есть..., нет его нигде.

Я говорил когда-то:
— Морэ, — говорил я, и он светился от удовольствия: не химик, не технолог — морэ-учитель. — Морэ, — говорил я, — а как вы насчет Израиля?
— Куда мне... — отвечал, конфузясь. — Старость... Болезни...
А в глазах — желание: пусть его опровергнут, пусть!..

И вот я закрываю теперь тлаза, ожидаю с минуту и, наконец, слышу: звонят в мою дверь. Открываю поспешно, и на пороге встает, конфузясь, маленький человечек с большой головой, в плохоньком пальто, в солдатской шапке-ушанке, в неизменных калошах, надетых на прохудившиеся ботинки мальчикового размера. И подмышкой у него — газетный сверток, обернутый лохматой бечевкой.
— Шалом, — говорит он мне, потирая озябшие руки.
— Шалом, — отвечаю я. — Шалом, морэ!

Снова сидим за одним столом, плечом к плечу, и разбираем новые слова, и читаем Танах, «Да погибнут враги твои, Израиль!» — а потом он уходит на улицу, в снег и мороз, маленький, одинокий, с вечным испугом в глазах и несокрушимой верой в сердце, уходит, чтобы больше уже никогда не вернуться, не позвонить в мою дверь.
— Шалом, — говорю я вослед, в последнюю ею дорогу. — Шалом, морэ. Шалом…
Tags: Феликс Кандель, книги из моей библиотеки
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments