Евгения Соколов (jennyferd) wrote,
Евгения Соколов
jennyferd

Categories:
ИНТЕРВЬЮ С ГЛАВНЫМ РЕЖИССЁРОМ ТЕАТРА "ГЕШЕР" ЕВГЕНИЕМ АРЬЕ.
29 мая 2015 года.

Кто бы четверть века назад мог подумать, что опираясь на русскую школу и советских актеров, посреди Ближнего Востока удастся создать подлинный европейский театр? Как ставить русскую классику на иврите, почему Сервантес лучше звучит из тюремной камеры и есть ли у театра будущее — рассказал основатель и режиссер израильского театра «Гешер» Евгений Арье.

Image Hosted by PiXS.ru

Как вы пришли к идее создания театра в Израиле?

– В 1991 году я познакомился с Натаном Щаранским и обсуждал с ним эту идею. Я сказал, что готов начать работать, если будут хоть какие-то минимальные деньги. И это будет не труппа энтузиастов, а профессиональный театр. Чтобы как-то себя показать и на зрителя посмотреть, мы отправились в тур по стране. Смотрели, как они реагируют, что смешно, что нет. Нас хорошо принимали, и мы поняли: у нас есть свой зритель. Тогда я и решился на этот рискованный шаг.

Мы начали со спектакля «Розенкранц и Гильденстерн мертвы», который уже шел в Москве, а театр «Габима» предложил нам свою сцену. Актеры сначала были самые разные – несколько моих бывших студентов и несколько известных: Валя Никулин, Леня Каневский, Игорь Миркурбанов, директор Слава Мальцев. Хотя с бытовой точки зрения начиналось всё кошмарно: первую программу делали в полуподвальной квартире на бульваре Ротшильд.


А если бы с театром не получилось, вы бы поехали в Израиль?

– Вы знаете, нет. Я вообще-то уезжал в Америку. Дорога туда была тогда открыта, я уже преподавал, был профессором Нью-Йоркского университета. Но всю жизнь хотел делать театр.

В США это было бы невозможно?

– Такой театр? Исключено. Там есть репертуарные театры, но они работают по-другому, по другой системе. Театр там, на самом деле, на десятом месте. Все талантливые люди идут, прежде всего, в кино и на телевидение. Драматический театр на русском языке за границей – вещь почти нереальная. Да, была масса маленьких театриков в Париже, Берлине, которые рождались и умирали. Это вообще нигде не было бы возможно, кроме Израиля.

А почему все же получилось? Помогла большая алия 90-х?


– Конечно, если бы не алия, возникновение театра было бы невозможно. Да и вообще, принцип абсорбции стал другим: теория плавильного котла перестала работать. Приехало очень много людей, которые не полностью растворились в стране, а сохранили свою культуру. Им нужен был русский театр. И еще нашлись люди, которые мыслили по-сионистски: им было важно, чтобы специалисты такой квалификации переехали в Израиль и сделали театр. Встречались какие-то уникальные пожилые сионисты: они помогали просто из последних сил, знакомили, открывали ногой двери в кабинет мэра города. И, конечно же, наш общий настрой. Ведь все понимали, что от успеха этого проекта теперь зависит их жизнь.

Когда вы стали играть на иврите?

– Впервые мы это сделали уже через год, в 1992-м. Мы просто осознали, что иначе обречены на существование в гетто. Замечательное, интеллигентное, но – гетто. Первые спектакли были просто цирковыми. Как по канату ходили. Пожилой артист из московского Театра на Малой Бронной должен был произнести монолог минут на пять в спектакле «Дело Дрейфуса». Он его выучил наизусть, не зная языка. Вокруг стояли люди, готовые подсказать слова, но если бы он что-то забыл – никакая подсказка его бы уже не спасла.

Акцент у актеров был сначала, конечно, сильный, но нам его прощали. Мы ведь были экзотикой: никто не ожидал, что русские будут создавать европейский театр. Ожидали какую-то самодеятельность – пыльную, тяжелую… ну, такую русскую историю. И вдруг увидели другой театр. И нам стали помогать известные в стране люди, они почувствовали себя членами нашего коллектива: им это просто интересно.

Сейчас в вашей труппе больше израильтян, чем выходцев из СССР, из России. Ведь это вы привнесли в Израиль русскую театральную традицию, школу Товстоногова.


– Мне всё время про это говорят, это и так, и не так. Я не «клон Товстоногова». Мне потребовалось много лет, чтобы избавиться от ученичества, хотя я, конечно, работал с ним вместе и очень его уважал. Но главное, что мы принесли из России, – это отношение к театру как к серьезному занятию, а не как к очередной профессии. И среди коренных израильтян в театре остались только те, для кого это хотя бы частично так.

Но они всё же совмещают театр со съемками?


– Иначе им трудно было бы выжить. Но моя задача не превращать театр в балаган, когда актер начинает диктовать репертуар и время репетиций. В Москве все режиссеры стонут от этого: они никогда не знают, соберут ли репетицию. Медийные актеры диктуют жизнь театра.

Как конкурируете за зрителя с другими театрами?


– Сначала я был полным энтузиазма «наивным дурачком». Потом я обнаружил, что вокруг, помимо улыбок и общей расположенности, есть еще волчья хватка. У меня украли несколько актеров, потом украли пьесу. Театральная конкуренция здесь очень жесткая, потому что рынок переполнен. А театральной политики в масштабах страны нет. Госфинансирование составляет лишь 30% от годового бюджета. Для сравнения, в немецкий театрах – 80%. И чтобы выживать, надо выпускать огромное количество спектаклей. Театр превращают в супермаркет. Хотя это и не под силу – делать 10–15 спектаклей в год!

Ваша следующая постановка – «Дон Кихот». Что вас привело к Сервантесу?


– У нас будет не совсем «Дон Кихот». Это пьеса о романе. Два человека читают роман, сидя в тюрьме, чтобы отключиться от всего. И становится ясно, что такое роман и литература вообще в жизни человека. И почему она уходит из жизни. Интересно, что у нас будут играть две пары актеров, и с каждой парой всё разворачивается по-своему. Я сижу и думаю: насколько же индивидуальность актера определяет постановку.

Вы говорите, что литература уходит из жизни людей. В театральной среде тоже?

– Приходят молодые актеры, они замечательные ребята, но они не знают просто ничего. Дело не только в образовании. Мы же книги не в школе читали. Читали, потому что невозможно было не читать. Я вырос в простой семье: мама – врач, папа – инженер. Они работали целыми днями. Никто мне не говорил: возьми книжку и читай. Но читали целые собрания сочинений. Мы – гиганты по сравнению с молодежью. Мой сын еще что-то прочитал, мы в семье подталкивали его к этому. Но его друзья, прелестные ребята, ничего не читали.

Я много работал со студентами в Израиле и США, сталкиваюсь с молодыми актерами в театре. Иногда у меня волосы встают дыбом: имя Бомарше, например, им неизвестно, и я иногда вижу, что они вообще не понимают, о чем идет речь. У них другой ассоциативный ряд. Впрочем, иногда я себе говорю, что я просто старый брюзга, а молодежь знает что-то другое.

А как вы объясняете, что театр за столько столетий не умер?


– Театр жив, но он другой. Он волей-неволей приспосабливается к зрителю, обслуживает его. Зрители зачастую даже не знают, что за спектакль и кто драматург. Они просто хотят увидеть медийных актеров. Да, есть еще слой людей, которым интересны спектакль, режиссер, трактовка. Но он тонок. Я не сноб, просто это очень важно – чем живет человек! Люди подвержены манипуляции, и когда внутри у них пустота, манипулировать ими гораздо легче.

Как изменилось за эти годы ваше отношение к Израилю?


– У меня очень странная жизнь: я здесь и не здесь. Моя жизнь в Израиле – это дорога от дома до театра и обратно. А настоящая жизнь, в основном, проходит в театре. Но если приехал я в чужую страну, то сейчас она мне совсем не чужая. Я откуда-то лечу домой в Тель-Авив. Несмотря на то, что моя семья в Нью-Йорке, мой дом – в Израиле, и я болею за всё, что тут происходит.

Я 25 лет в стране, но не воевал здесь. Мне трудно понять людей, которые воевали. Но очень хорошо помню свои чувства, когда террористы в «Дельфинарии» взорвали наших ребят: очень хотелось взять в руки автомат. А сейчас думаю: мы же интеллектуалы, мы не можем жить одними эмоциями, мы должны что-то осмысливать. И когда очень хочется дать в морду, мы должны уметь остановиться.

Связь с Россией вы еще ощущаете или она уже иллюзорна?


– Она есть, три года назад я поставил спектакль в Современнике, еще должен ставить. Но я стараюсь отключиться от того, что происходит в России. Иногда испытываю ужас от того, как ведут себя люди, которых я знаю. Это некий шок. Но объясняю себе: у них нет другого выхода, они просто хотят работать. Я говорю себе: мы не можем судить, потому что мы уехали. Но не перестаю думать об этом.
Tags: личность
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments