Евгения Соколов (jennyferd) wrote,
Евгения Соколов
jennyferd

Оригинал взят у radulova в «Не дай мне умереть, пока я жив»

Это очень мудрая женщина - исполнительный директор Facebook Шерил Сэндберг. Когда-то я по ее совету повесила у себя на зеркале стикер с вопросом, который задаю теперь себе каждый день:



Месяц назад Шерил потеряла мужа — известного предпринимателя, главу компании SurveyMonkey Дейва Голдберга — из-за трагического несчастного случая. По прошествии тридцати дней она написала о том, как справиться с потерей любимого человека и жить дальше.



* * *
Сегодня заканчивается шлошим — 30 дней траура по моему любимому мужу. Иудаизм призывает к интенсивному трауру, который называется «шива», в течение семи дней после похорон. После шивы можно вернуться к большинству обычных дел, но именно конец шлошим обозначает конец религиозного траура для супруга.


Один друг моего детства, а сейчас раввин, недавно сказал мне, что самая мощная короткая молитва, которую он слышал, звучит так: «Не дай мне умереть, пока я жив». Я бы никогда не поняла эту молитву до того, как потеряла Дейва. Теперь я понимаю.

Я думаю, что когда происходит трагедия, она ставит тебя перед выбором. Ты можешь отдаться пустоте, которая наполняет твое сердце, твои легкие, удушает твою способность думать и даже дышать. Или ты можешь попробовать найти смысл. В последние 30 дней я провела много времени потерянной в этой пустоте. И я знаю, что многие моменты моей жизни в будущем также будут поглощены этим колоссальным вакуумом.

Но я хочу — когда я в состоянии это сделать — выбрать жизнь и смысл.

Поэтому я и пишу: чтобы обозначить конец шлошим и хотя бы частично отдать другим то, что они дали мне. Горе — это глубоко личное, но смелость тех людей, которые поделились со мной такими переживаниями, помогла мне продержаться. Среди тех, кто открыл свое сердце, были мои ближайшие друзья — но были и совершеннейшие незнакомцы, которые публично поделились своей мудростью и советами. Поэтому и я делюсь тем, что узнала, в надежде, что это поможет кому-нибудь еще. В надежде, что в этой трагедии можно найти какой-то смысл.

За эти 30 дней я прожила 30 лет. Я на 30 лет грустнее. И мне кажется, что я на 30 лет мудрее.

У меня появилось более глубокое понимание, что значит быть матерью — и благодаря глубине той агонии, что я чувствовала, когда мои дети рыдали и кричали, и благодаря тому, что моя мать чувствовала мою боль. Она пыталась заполнить пустое пространство в моей кровати, обнимая меня каждый вечер, пока я, выплакавшись, не засыпала. Она с трудом сдерживала свои слезы, чтобы уступить место моим. Она объяснила мне, что муки, которые я сейчас испытываю — и мои, и моих детей, и я поняла ее правоту, видя боль в ее собственных глазах.

Я поняла, что никогда на самом деле не знала, что говорить людям в минуты нужды. Думаю, раньше я все понимала не так: я пыталась убедить их, что все будет ок, я думала, что надежда — самое комфортное, что я могу им предложить. Мой друг, у которого был рак на поздней стадии, сказал мне, что худшее, что люди могут сказать ему, это «Все будет ок». Голос у него в голове кричит: «Да тебе-то откуда знать? Ты что, не понимаешь, что я могу умереть?» Я поняла в последний месяц, что он хотел до меня донести. Реальное сопереживание порой требует не настаивать, что все будет хорошо, а признать, что не будет. Когда люди говорят мне: «Ты и твои дети снова найдете счастье», мое сердце говорит мне: «Да, я верю в это, но я знаю, что никогда снова не испытаю столь чистую радость». Те, кто говорили — «Ты снова начнешь жить нормально, но жизнь уже не будет такой прекрасной» — успокаивали меня больше, потому что они знают правду и высказывают ее. Даже простые слова «Как дела?» — а их всегда говорят из лучших намерений — лучше заменить на «Как у тебя дела сегодня?» Когда меня спрашивают, как дела, я еле удерживаюсь от крика. Мой муж умер месяц назад, как у меня могут быть дела? Когда я слышу «Как у тебя дела сегодня?», я понимаю, что человек знает: лучшее, на что я способна сейчас — это продержаться еще день.

Я освоила и кое-какие важные практические вещи. Хотя теперь мы знаем, что Дейв умер мгновенно, в скорой помощи я этого не знала. В больницу мы ехали невыносимо медленно. Я до сих пор ненавижу каждую машину, которая не съехала на соседнюю полосу, каждого водителя, которого больше волновало, как бы добраться на пару минут раньше до места назначения, чем уступить нам дорогу. Я замечала это во время вождения во многих странах и городах. Давайте все уступать дорогу. От этого зависит жизнь чьего-то родителя, супруга или ребенка.

Я поняла, каким эфемерным все может казаться — а может, и быть. Что почву, на которой вы стоите, могут выбить из-под вас без какого-либо предупреждения. В последние 30 дней я слышала рассказы многих женщин, потерявших супруга, у которых из-под ног не раз выбивали почву. У некоторых нет их сети поддержки, и они в одиночку борются с бедой и финансовыми неурядицами. Мне кажется ужасно неправильным, что мы бросаем этих женщин и их семьи, когда они больше всего в чем-то нуждаются.

Я научилась просить о помощи — и я узнала, как много мне ее требуется. До сих пор я была старшей сестрой, исполнительным директором, человеком, который доводит дела до конца, который умеет планировать. Этого я не планировала, и когда это случилась, я не была способна ни на что. Самые близкие ко мне люди занялись делом. Они планировали, они организовывали. Они говорили мне, где сесть, и напоминали мне поесть. Они по-прежнему так сильно поддерживают меня и моих детей.

Я поняла, что устойчивости можно научиться. Адам Грант научил меня, что есть три вещи, важные в смысле устойчивости, и я в состоянии работать над всеми тремя. Персонализация: нужно осознать, что это не моя вина. Он велел мне запретить слово «простите». Говорить себе снова и снова: «Это не моя вина». Постоянство: нужно помнить, что я не буду испытывать это вечность. Потом станет лучше. Повсеместность: это событие не должно затрагивать буквально каждый аспект моей жизни; нужна здоровая способность отделять одно от другого.

Для меня спасением было возвращение к работе, шанс почувствовать себя полезной, ощутить связи с другими людьми. Но я быстро открыла, что даже эти связи поменялись. У многих коллег появлялся страх в глазах при моем приближении. Я знала, почему: они хотели помочь, но не знали, как. Нужно ли говорить об этом? Нужно ли молчать об этом? А если говорить, то что вообще сказать? Я осознала: чтобы вернуть ту близость с коллегами, которая всегда была важна для меня, мне нужно было подпустить их поближе. То есть быть более открытой и уязвимой, чем мне когда-либо хотелось. Я говорила тем людям, с которыми работаю теснее всего, что они могут задать мне любые честные вопросы, и я отвечу. Я также сказала, что если они поговорят о своих чувствах — это нормально. Одна коллега признала, что часто проезжала мимо моего дома и была всякий раз не уверена, нужно ли ей навестить меня. Другой сказал, что мое присутствие его парализовывало, он боялся, что скажет что-то не то. Когда они заговорили открыто, страх сделать или сказать что-то не так исчез.

В то же время есть моменты, когда я не в состоянии подпустить людей ближе к себе. Я сходила в школу, на вечер, когда дети водят своих родителей по классной комнате и показывают свои работы на стенах. Многие родители — все они были так добры ко мне — пытались встретиться со мной глазами или сказать что-то, по их мнению, успокаивающее. Все время я опускала глаза, чтобы никто не мог встретиться со мной взглядом — я боялась сорваться. Надеюсь, они меня поняли.

Я научилась благодарности. Настоящей благодарности за то, что я прежде принимала как должное — например, за саму жизнь. Как бы ни было разбито мое сердце, я каждый день смотрю на своих детей и восхищаюсь тому, что они живы. Я ценю каждую их улыбку, каждое объятие. Я больше не принимаю каждый день как должное. Когда друг сказал мне, что ненавидит дни рождения и свой не празднует, я посмотрела на него и сказала сквозь слезы: «Отпразднуй его, черт возьми. Каждый день рождения — это удача для нас». Мой следующий день рождения будет адски депрессивным, но я намерена отпраздновать его в своем сердце пышнее, чем любой другой день рождения в моей жизни.

Я искренне благодарна всем тем, кто сочувствовал мне. Коллега сказал, что его жена, с которой я не знакома, решила выразить поддержку, вернувшись в университет и доучившись до диплома — она это откладывала годами. Да! Когда обстоятельства позволяют, я еще сильнее верю в такие решения. И многие мужчины — и те, кого я знаю, и те, кого никогда не узнаю — почтили память Дейва, проводя больше времени со своей семьей.

Я и выразить не могу благодарность своей семье и друзьям, которые так много сделали и убедили меня, что и дальше будут со мной. В самые жестокие мгновения, когда меня захватывает пустота, когда передо мной простираются бесконечные и пустые месяцы и годы, только их лица вытягивают меня из пучины одиночества и страха. Я ценю их безгранично.

Я разговаривала с одним из моих друзей о совместных родительско-детских занятиях, в которых Дейв больше не сможет поучаствовать. Мы придумали план, по которому этот друг сыграет роль Дейва. Я закричала: «Но я хочу, чтобы здесь был Дейв. Я хочу вариант А». Он обнял меня и сказал: «Вариант А недоступен. Так что давай на полную катушку отработаем вариант Б».

Дейв, чтобы почтить твою память и воспитать твоих детей так, как они заслуживают, я обещаю на полную катушку отработать вариант Б. И хотя шлошим закончился, я по-прежнему в трауре по варианту А. Я всегда буду его оплакивать. Как пел Боно, «нет конца горю… и нет конца любви». Я люблю тебя, Дейв.


https://www.facebook.com/sheryl/posts/10155617891025177:0

Tags: Марк Цукерберг, еврейская мудрость, личность
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments