Евгения Соколов (jennyferd) wrote,
Евгения Соколов
jennyferd

Category:
Что-то давно не обращалась к рассказам братьев Шаргородских... В моём архиве их уже около двадцати. Сегодня вспомню самый первый из мной поставленных. Его название "Зелёные скамейки". Ставлю его вновь, тем более что, как оказалось, этот шедевр в моём архиве находится ровно шесть лет (с 6 февраля 2010 года).

"... Мы слетелись со всех континентов.
Не было рваных сандалий и буйных шевелюр.
Все мы были в костюмах, в лысинах...
Мы обнялись и пошли к морю. Солнце еще было высоко, и море было тем же.
Только со скамеек дуло холодом и ненастьем..."


* * *
ЗЕЛЁНЫЕ СКАМЕЙКИ.
Авторы - Александр и Лев ШАРГОРОДСКИЕ.


Улица моей молодости начиналась у реки и кончалась у моря.
У реки сидели русские и ловили длинных угрей.
У моря сидели пожилые евреи и ничего не ловили. Они обсуждали.
Что обсуждают евреи? Где достать корицу для штруделя. Как бы жили евреи, если б не убили Александра Освободителя. Дикие цены на чернику на рынке в Майори. Отчего у Хрущева большой живот. Чересчур открытые купальники этого лета. Вынос тела товарища Сталина из Мавзолея.

- Я бы вынесла его сама, на своей большой спине, - говорила Хая-Рейзел.
- Хорошо, - спрашивал Исаак, - вы его вынесли! И дальше?
- В стране мало свалок? – недоумевала Хая-Рейзел.

Иногда евреи обсуждали, кем бы они стали, не родись они в России.
- Я вас уверяю, - качала головой Сима, - Иосиф бы работал Бен-Гурионом, а не на галантерейном базаре.
Седой Иосиф сидел рядом и тяжело вздыхал:
- Бен-Гурионом, - в голосе была ирония, - вы знаете, кем бы я мог быть?
Он посмеивался, но никогда не говорил «кем».

В конце концов всегда выяснялось, что на зеленых скамейках сидело несколько президентов Израиля, две-три Голды Меир, все семейство Ротшильдов и даже один Альберт Эйнштейн.
- Если б я кончил школу, - говорил Альберт Эйнштейн, - я бы таки стал Эйзенштейном.
- Эйнштейном, - поправляли его.
- Ну, Эйнштейном, какая разница?!

Не было такой темы, которой бы не касались евреи, но в основном они обсуждали проходящих.
Проходящие тоже были евреи. Все шли на берег дышать йодом – в те далекие годы йод продлевал жизнь.
- Что толку, что я уже девять лет продлеваю свою жизнь, - вздыхала Хая-Рейзел, - когда у меня так ломит спину? А моя мама прожила 96 лет, данкен Гот, и не дышала никаким йодом.
- Чем же она, простите, дышала? – интересовался Исаак.
- Навозом, - отвечала Хая-Рейзел, - мы тогда еще не вышли к морю, и жили не в Риге, а в Мозыре, где пахло не йодом, а навозом наших коров.
- Что, навоз продлевает? – удивлялась Сима.
Она была несколько глуховата.
Мимо проходила Белла – полуголая красавица в американском купальнике, все открывали рты и замолкали.
- У нее тетя в Нью-Йорке, - сообщала потом Хая-Рейзел, - владелица маникюрного кабинета.

Это была дивная картина – старые евреи на выкрашенных скамейках, вдоль асфальтового спуска к морю. Балтийский ветер освежал их прекрасные лица. Северное солнце освещало их последние годы. Среди них всегда сидела моя бабушка – в синем платке, в вязаной кофте, с усталыми ладонями на коленях.
- Рася, Рася, - кричала Хая-Рейзел, - куда вы смотрите, вот идет ваш внук, такой шейнер бохер, вы только взгляните.
- Я не хочу на него смотреть, - отвечала бабушка, - уйсгосс, он разрывает мое старое сердце.
- Фарвос? Он таки женился на той гойке?
- Причем тут гойка? Он опять не позавтракал. Он ничего не ест. Я еле вливаю в него стакан молока, и он целый день торчит на пляже. А дома хвареют клубника, камбала, картофельные оладьи, курица и пирог с маком.
- И кто же это все съедает? – спрашивал Иосиф.
- Он. Но вечером!..
«Таере, - кричала мне она, - подойди, у меня есть кусок леках!»
Краснея, я быстро проходил мимо.

Много лет я проходил мимо бабушки – молодой, загорелый, в рваных сандалиях и слушал эту певучую еврейскую речь, этот чудный язык, который пах уютом, фаршированной рыбой, семейным очагом, маминой ладонью, улыбкой отца. Он был пропитан теплом, горьким юмором и печальной иронией. Язык моей молодости, который я не знал. И ощущал только его музыку, его щемящую мелодию. Из-за него, может, я и приезжал в Ригу – в Ленинграде на нем не говорили. Старые евреи предпочитали ломаный русский.
- Где вы сухайте белье? – спрашивали одни.
- На веревка у духовкэ, - отвечали другие.
На взморье я купался не столько в заливе, сколько в ласковых волнах идиша. Они баюкали меня, успокаивали, уносили в какую-то неведомую страну, где нет печали. Со взморья я привозил с собой еврейские слова, интонации, они согревали меня где-то до ноября-декабря в моем суровом городе.
- Ву немт мен абиселе мазл? – напевал я на невских берегах, - ву немт мен абиселе глик?..
Серый город с удивлением взирал на меня.
В те годы на рижские берега съезжалась веселая компания курчавых ребят из Москвы, Ленинграда, Одессы – это была сборная евреев Союза.
Мы рассказывали анекдоты, ржали, издевались над милихой, гуляли с девушками и танцевали фокстрот, и жизнь была солнечной и бесконечной.
Возможно, так оно и есть...

Евреи на скамейках обожали нас, любовались нами и знали о нас больше, чем мы сами – они знали наше будущее.
- А, - вздыхала бабушка, - такой клигер ингеле учится в Текстильном! Что он там делает? Я вас спрашиваю, что он там делает с его головой! До сих пор не может отличить шерсть от крепдешина. Кем он будет?! Что он будет?..
- Он будет «а шрайбером», - спокойно говорила Хая-Рейзел.
- Чего вдруг?! – удивилась бабушка, - Текстильный готовит «а шрайберов»?!
- Почему нет, - отвечала Хая-Рейзел, - если Театральный готовит аникейв!
Иосиф начинал вращать глазами.
- Оставьте в покое мою Нелли, - он наливался кровью, - почему вам не дает покоя моя Нелли?!
- По-моему, я ничего не сказала, - Хая-Рейзел начинала крутить головой вправо-влево, - идн, я сказала слово «Нелли»?! Я сказала, что Текстильный может готовить «а шрайберов»... Ваш внук, Рася, – Бабель. Посмотрите, как у него все время движется рука! Он же пишет, он идет и пишет!
- Вам не кажется, что у него рука движется справа налево? – спрашивала Сима.
- Он пишет на идиш, - объявляла Хая-Рейзел.
- Он его не знает, - говорила бабушка.
- А хицим паровоз! Русские шрайберы тоже не знают русского, а пишут. Все пишут!.. Иосиф, вот, кстати, ваша Нелли с Додиком! Вчера она была с Рувимом. В июне – с Кацем! Кто она, по-вашему – Святая Дева?
- Она «шейне», - объяснял Иосиф, руки его летали на фоне неба, - «шейне мейделе»! Она не виновата, что за ней все бегают! Шейне и аникейве – две разные вещи!
- Почему, бывают шейне аникейве.
- Ай, перестаньте, вы просто завидуете. Вы сидите на скамейке, а она снимается в кино. Помяните мое слово – она будет звездой.
- Что я и говорю! А кто такие звезды?..
- Ша, ша, - глаза Хаи-Рейзел теплели, - вот идет мой Изик, он тоже звезда, он учится в Москве на окулиста...
- Он гений, - продолжал Исаак, - он станет Филатовым, это мы уже слышали... Так он им не будет!
- Что вы знаете, шмоча?!
- Он будет раввином!
- Мишуге. После Первого Медицинского?
- Если Текстильный готовит шрайберов, а Театральный...
- Ни слова о Нелли! – вскакивал Иосиф.
- Успокойтесь, мы говорим о раввине, - отвечал Исаак, - это вылитый хасид.
- Что вы порете чушь, Исаак? – возмущалась Хая-Рейзел.
- Вы когда-нибудь заглядывали в его глаза? – интересовался Исаак.
- Его глаза?!! Я смотрю в них с утра до вечера!
- И вы не видите, что они печальны и мудры?! Что он будет раввином?
- Не вижу! В этой стране раввином?!! Цыпун вам на язык! Хватит, что им был мой отец. Одна ржавая селедка на пятерых! В этой стране – раввином?!!
- Кто вам сказал, что здесь? Он будет раввином в Америке. В штате Алабама. Если вы не уплыли из-за грыжи вашего мужа, так он уплывет.
- Откуда вы знаете, что у Бени была грыжа?!
- Хм, а кто этого не знает? Сима, вы знаете?
- Шрай ныт! Знаю! Я все знаю. Я только не знаю, зачем этот паразит поступил в рыбный?! Лазик, зачем ты поступил в рыбный? Смотрите, он идет и даже не оборачивается, в наше время он бы получил «а клеп»! Ему так нужен «рыбный», как мне кость в горле. Он ненавидит леща. Он не берет в рот «гепекелте фиш», селедка ему воняет. Ответьте мне, зачем он поступил в рыбный?!
- Чтоб уехать, - отвечал Иосиф.
- Куда? – удивлялась Сима, - зачем уехать? Куда уехать?
- Не важно, куда. Потому что, если он не уедет – он сядет. Это прирожденный гешефтмахер. Родители сидели – и он сядет.
- Секундочку, - возмущалась Сима, - секундочку! Во-первых, только отец. И незаслуженно – его вот-вот реабилитируют.
- Зачем здесь гешефтмахер, Сима, - спрашивал Иосиф, - для областной тюрьмы? А там он станет негоциантом. Миллионером. Он будет продавать России шоколад и сыр, который не воняет!
- Где это, я вас спрашиваю, где это там?!
- Вы хотите точный адрес?
- Да, хочу.
- В Швейцарии, мадам Сима, в Лозанне, над Леманским озером, на фоне французских Альп.
- Ой, майн Гот, - причитала Сима, - ой, майн Гот.
- Чем вы недовольны? – спрашивала Хая-Рейзел, - это лучше, чем в Алабаме. Там такая жара!..

Предсказания старых евреев с зеленых скамеек сбылись. Может быть, они были пророками, эти евреи под бледным балтийским небом – не знаю, но все их пророчества сбылись, кроме одного – Бома Левин так и не стал министром мясомолочной промышленности. И не только потому, что к тому времени, когда он должен был занять этот пост, уже не было ни молока, ни мяса...
Бома был бел, рыж и упитан.
Он последним из нашей компании появлялся на пляже. И все взгляды были устремлены на него.
- Посмотрите на его брюки, - говорила Хая-Рейзел, - они же влезают ему в тохес.
- Да, - вздыхала Сима, - эта прекрасная мелуха испортила всех. Даже такого святого человека, как портной Баренбойм. Разве раньше он шил такие брюки, чтобы они врезались в задницы?
- Вы путаете причину и следствие, - улыбался Исаак. Он был немного философом. – Виноваты не брюки, а задницы. Хотя до войны я тут и не жил, но могу вас заверить – при Ульманисе таких задов не было. Никто не голодал – но никто и не жрал в три горла...
Старики покидали свои скамейки и перемещались в шезлонги, на пляж. Наблюдать за нами.
Обычно мы в это время играли в волейбол.
- Обратите внимание, как мой шпил! – восхищалась бабушка, - и это на одном стакане молока!
- Ваша Нелли! – ахала Хая-Рейзел, поворачиваясь к Иосифу, - как она падает под мяч.
- На что вы намекаете?! – вспыхивал Иосиф. – Она может падать подо что хочет!
- Пусть падает, - улыбалась Хая-Рейзел. – Я против?
Но лучше всех нас прыгал и резал Бома. Несмотря на зад.
- Что вы хотите, - вздыхала моя бабушка, - на шпикачках... Если бы мой ел шпикачки – вы знаете, куда бы он подпрыгнул? Он был бы членом сборной страны по баскетболу. И объездил бы уже полмира, а не торчал бы все время в этой огромной дыре...
- Благодарите Бога, что он – не член, - советовал Иосиф. – Потому что он обязательно где-нибудь бы остался. Только идиот может ездить по миру и не остаться. Они все остаются! ... И вы не видели бы вашего внука!

Мы кончали играть в волейбол и неслись в воду. И всегда рядом с Бомой неслась прекрасная Гера, такая же рыжая, как и он.
Она держала его за руку, она заглядывала ему в глаза, она закидывала назад голову и хохотала.
- Вы не представляете, что могут сделать с человеком настоящие шпикачки, - объяснял Исаак. – Я их случайно попробовал когда-то давно, в двадцатых. Как меня тогда любили женщины! – бес начинал прыгать в его глазах. – Ах, если бы сейчас мне их удалось попробовать хотя бы пару раз. Я бы еще и теперь кое-что смог...
Шпикачки, а также окорока, ветчину, сосиски, сардельки и прочую вкуснятину Боме приносил его папа, прямо с мясокомбината. Папу звали Вика, он тоже был белым и рыжим. Все эти деликатесы он выносил в огромном портфеле с монограммой: «Дорогому Вике от Виллиса».
Монограмма не давала евреям покоя.
Латвией тогда правили одни Виллисы – и президент, и премьер, и даже несколько министров были Виллисами. И даже директор мясокомбината.
- Перестаньте ломать голову, - говорил Иосиф, - портфель подарил ему директор. Когда из старого уже начали выпадать сосиски... Так сказать, от коллеги коллеге.
- Объясните мне, - вступал Исаак, - почему он не написал тогда свою фамилию? Что ему было скрывать?.. Нет, портфель подарил секретарь! – и Исаак поднимал палец к небу, - балабус!
- А что было скрывать балабусу? – спрашивала бабушка.
Исаак клал на свой огромный живот руки и начинал хохотать.
- Нет, вы меня доведете до колик... Если бы балабус написал свою фамилию – все сразу же бы догадались, откуда у него на столе шпикачки и окорока.
- Идн, - спрашивал Иосиф, - вы когда-нибудь видели этот портфель? Я имею в виду не когда он пустой, а когда полный.
Все дружно кивали головами.
- Нормальному человеку его не поднять. Я думаю, там килограмм сорок. А Вика его спокойно тащит каждый день. Скажите, кто из нас смог бы съесть сорок килограмм за один день?.. Даже вы, Рася, – и то бы не осилили.
- С чего это вы взяли, что я ем больше вас? - спрашивала бабушка.
- Только не кипятитесь, - успокаивал Иосиф, - когда я говорю «вы» - я имею ввиду вашу семью. Кинахоре ныт, одиннадцать человек. А Левиных только трое. И Лидочка много не ест – она бережет фигуру.
- Кто это, интересно, вам сказал, что они все съедают сами? – усмехался Исаак. – Они ведут светский образ жизни! Вы знаете, что это? Без портфеля его сегодня вести невозможно!
- Почему это невозможно? – вступала моя бабушка, - мы его тоже ведем. Прошлый шабес я приняла двадцать человек – и никто не ушел голодным.
- Сравнили, - сказал Исаак, - кого принимаете вы, и кого – они. Прошлый шабес у них был заместитель балабуса!
- Он что – тоже еврей? – удивлялась Сима.
- Мадам, - объяснял Исаак, - латыши тоже любят хорошо покушать.
- Причем тут покушать, - удивлялся Иосиф. – Кто вам сказал, что жизнь – это только покушать? Это еще и погулять!.. Вы когда-нибудь слушали Рихтера в Концертном зале, рядом с которым мы сидим?
- Он что – тоже еврей?! – опять удивлялась Сима.
- Перестаньте, - вспыхивал Иосиф, - не всякий великий – еврей!.. И на него не попасть! Я этими глазами видел, как маршал Жуков со своей свитой на него не попал. Берлин взял – а Концертный зал нет! А Лидочка взяла!
- Жукова? – уточнила Сима. – Зачем ей такой старый?
Иосиф не реагировал.
- Я сам видел, как она подошла к кассе с пакетом, от которого так пахло.. Иосиф закатывал глаза и начинал втягивать носом воздух. Он втягивал несколько минут. Все молча ждали... - И отошла с тремя билетами! – заканчивал Иосиф.
- Что там Концертный зал, – вступал Исаак. – «Лидо!» Чтобы попасть в этот ресторан – надо записываться за три месяца! А Левиных туда вносят на руках! Сам директор встречает их у входа. И целует Лидочке руки. Сначала левую, потом – правую... Вы когда-нибудь слыхали, чтобы Нейманис кому-то поцеловал хотя бы одну ручку?!
- Они пахнут шпикачками, - объясняла Сима, - а он их обожает...
- Что я и говорю, - заключала Хая-Рейзел, - Бома еще будет министром мясомолочной промышленности. Он утрет им всем нос. Это будет первый министр-еврей в Латвии!
- Почему именно он будет министром? – обижалась моя бабушка. – Мой внук будет «а шрайбер», а он – министром?!
- Потому что у Бомы аидише копф! – вступал Исаак.
Но ему не давали закончить.
- А у наших внуков, по-вашему, какие копф?! – кричали евреи.
- Потому что у Бомы аидише копф! – не обращал на них внимания Исаак, - и потому, что он кушает не хуже, чем дети всех этих Виллисов... Ну, есть у вас теперь вопросы? Или вы считаете, что этого недостаточно?
Евреи задумывались, шевелили губами, взвешивали – и приходили к выводу, что это более чем достаточно.
- И потом, - добавлял Исаак, - не забывайте, кто его папа. Вика не какой-нибудь там простой ветеринаришко – он главный ветеринар спеццеха! А вы знаете, что это такое?
- Знаем уже, знаем, - говорила Сима, - наши любимые шпикачки.
- Для кого? – спрашивал Исаак и поднимал вверх палец, - для членов ЦК! Для балабусов! Туда не впускают даже КГБ! Вы знаете хотя бы одно место во всей этой огромной стране, куда не впускают КГБ?
Никто не знал.
- А Вика там свой человек! Потому что он должен следить за здоровьем балабусов. Чтобы они не съели какую-нибудь гадость – что-нибудь из того, что едим мы. Или чтобы их, не дай Бог, не отравили.
- Вы хотите сказать, - усмехался Иосиф, - что от Вики немного зависит, кто будет править Латвией?
- Таки да, - подтверждал Исаак. – Потому что если в их нежные желудки попадет то, что попадает в наши – они околеют!
- На доброе здоровье! – говорила моя бабушка.

Над скамейками повисала тишина.
Несмотря на некоторую зависть, зеленые скамейки любили Левиных – за то, что те любили друг друга.
По вечерам Левины прогуливались по Турайдас, выходили на пляж, всегда втроем, и Вика, обнимая одной рукой Лидочку, а другой Бому, что-то рассказывал – и все хохотали.
- Лидочка, пломбир, родная? Бомочка, эскимо?..
Вика носился с мороженым, с коробками конфет.
- Лидочка, это тебе, первые георгины.
- Дети мои, а не прогуляться ли нам на корабле до Риги?
И вдруг, где-то в конце июня, произошло событие, взбудоражившее не только зеленые скамейки.

Левины получили письмо из Австрии, и оказалось, что у Бомы есть второй папа, а у Лиды – второй муж. Или первый, как вам будет угодно. И этот самый папа звал их к себе, в Вену. И не в гости, а навсегда!
На следующее утро после письма старики не проронили ни слова – впервые за десять лет! Они сидели какие-то подбитые, подперев кулаками подбородки и глядя вдаль.
Первой заговорила бабушка.
- А-а, - сказала она, - пойду домой. Надо приготовить обед.
И осталась сидеть.
- Сбегаю в магазин, - сказала Хая-Рейзел. И тоже не сдвинулась с места.
- Евреи, - задумчиво произнес Исаак, - мы думаем, что мы знаем все - а не знаем ничего... Откуда возник этот, простите меня, папа?!
- Не будем бить себя в наши старые груди, - сказал Иосиф, - этот папа возник до войны. Они были здесь до войны – а мы не были... А в Жмеринке я знал, что творится в Жмеринке. Ну, может быть, в Виннице. Но не в какой-то там Риге, о которой я вообще не знал.
- Он прав, - сказала моя бабушка, - он совершенно прав. Эта страна так быстро разрастается, что мы не успеваем следить, что происходит на наши новых территориях. И мы в этом не виноваты... Но Вика для Бомы был больше родного...
Скамейки печально закивали головами.
- Когда Вика открыл это письмо, будь оно проклято, – у него подкосились ноги, - сообщил Иосиф. – Несмотря на шпикачки.
- Откуда вы знаете? – удивилась Хая-Рейзел.
- Когда хороший человек падает – это слышно повсюду, - объяснил Исаак.
- Успокойтесь, - сказала бабушка, - они никуда от него не уедут. Я мог вас заверить. Такая семья!! С любимыми не расстаются...

Вскоре Левины получили второе письмо. Новый папа сообщал о себе кое-какие подробности: оказывается, ему принадлежали шикарные отели: в Вене – «Интерконтиненталь», а в Лондоне – «Кларидж». К тому же новый папа был «фоном» - его звали фон Шнеерсон. У фона было несколько конюшен со скаковыми лошадьми. К письму были приложены фото: «фон» верхом на лошадях, «фон» в бассейне, «фон» с Крайским.
- С чего бы это вдруг «фон»? – пожала плечами Сима. – Странный какой-то еврей.
- Какой он еврей? Он – шлеймазл! Шлеймазл на лошади! – сказала бабушка. – Пузатенький, лысенький – разве его можно сравнить с нашим Викой!
- На лошади он хотя бы одет, - хихикнул Исаак, - вы всмотритесь в фото, где он потягивает коктейль около своего бассейна! Да за такого ни одна аникейве…
- Не смейте касаться моей внучки! – приказал Иосиф.
- Вы сошли с ума, - сказал Исаак, - причем тут ваша внучка?!
- Идн, ша ,- сказала Хая-Рейзел, - они никуда не уедут. Они не бросят Вику. Попомните мои слова...
Но пророчества евреев как-то плохо стали сбываться.
В начале августа Лида и Бома улетели...
Несколько дней скамейки пустовали. Старые евреи болели. Бабушка лежала на кушетке, лицом к стене, и даже не подавала мне по утрам молока. У Хаи-Рейзел случился нервный приступ. Исаак собрался лететь за паршивцами вдогонку, и там, в Вене, сказать им все, что о них думает. Но ему не дали визы.
Потому евреи единогласно решили вычеркнуть их из своей памяти.
- Это не евреи, - сказали они, - евреи так не поступают!
И вычеркнули.
Все свое внимание они сосредоточили на Вике. Было решено взять его под опеку.
- Он не должен оставаться один, - сказал Иосиф, - одиночество – это цорес! Вы меня понимаете?
Тут же были распределены обязанности: завтраки - у Хаи-Рейзел:
- Вы не знаете, он любит компот из рибарбара?
- Главное – компания, Хая-Рейзел, а не рибарбар.
Полдники – с Иосифом:
- Кефир и пару веселых майс, пойдет?
Обеды - у Симы:
- Я на диете. Он будет есть суп без соли?
- Будет, будет, только окружите его теплом.
И ужины – у моей бабушки:
- Ах, я знаю, что сделаю – налистники с черникой!
Хая-Рейзел пекла для него блинчики с творогом.
- Это базарный, Вика, - подчеркивала она, - его сделали фактически при мне. В вашем возрасте нельзя есть все время мясо. Мясо и мясо. Мясо повышает...
- Что? – безучастно спрашивал Вика.
- Я знаю? Все! Холестерин, белок, желток. А если б они не уехали, вы бы его ели и ели. И кто знает, чем бы все это кончилось...
- Не скажите, Хая-Рейзел, - возражал Вика, - там у Бомы настоящий отец! А настоящий отец – это вам не шпикачки!
- Настоящий папа! – вздыхала потом Хая-Рейзел. – Я бы посмотрела, как бы их к нему потянуло, если б он жил не в Вене, а в Крыжополе.
Иосиф засыпал Вику анекдотами.
- «Хаим, одолжи десятку!» - «У кого?!» - и первый ржал. Поймите, Вика, - говорил он, - если кувшин падает на камень – цорес кувшину. Если камень падает на кувшин – цорес кувшину. Человек не должен быть кувшином!
- Я не кувшин, - успокаивал Вика, - я чайник!..
Он перестал ходить на концерты, только на Бетховена.
- У него была трагическая судьба, мальчик, - как-то сказал он мне.
Я видел его однажды, в десятом ряду на пятой симфонии. На глазах его были слезы.
Бабушка устраивала Вике музыкальные вечера.
- Зная вашу любовь к музыке, - говорила она и ставила на старый патефон еврейские пластинки.
- Брент, май штетеле, брент, - шипела заигранная пластинка.
Вика молча жевал картофельные латкес.
- Вика, - говорила бабушка, - вы же мудрый человек, вы же ребе. А ребе тот, кто принимает все вещи всерьез, но ни от чего не унывает.
- Я ребе, Рася, - соглашался Вика, - я рад! Если хорошо Лидочке и Боме – хорошо и мне. Если они гуляют по Дунаю – по Дунаю гуляю и я. Если они там едят какую-то папайю – ее ем и я, хотя никогда ее не пробовал.
Вскоре Вика перестал посещать евреев.
- Он закрылся дома и слушает Бетховена, - сообщал Исаак. – Сколько можно слушать Бетховена?!
Он бледнел, худел и ходил небритый, чего никогда с ним не случалось. У него появились мешки под глазами, походка стала неуверенной.
- Его надо срочно показать доктору Черфасу, - говорили евреи. Они опасались за его жизнь.

Потом Вика исчез...
И все решили, что Вика уехал. А куда мог уехать Вика? Только к своим, к Лидочке и Боме, на прекрасный голубой Дунай.
Это вызвало на скамейках радостное возбуждение.
- Данкен Гот, - говорили евреи, - все-таки хорошо кончилось.
- Слава Богу! Он поехал к ним. Они одумались – это же замечательная семья! И он поехал. Они сейчас танцуют вальс.
- Он взял портфель и укатил, - убеждал Иосиф, - Австрия – прекрасная страна, там торт «Сахер», но кто там когда-то пробовал шпикачки?!
- Мой сын брал Вену, - сказала бабушка, - там нет шпикачек! Там нет даже леща! Я представляю, как Бома рыдал, увидев Вику, - кончиком косынки она вытирала слезу.
Старым евреям казалось, что они знают все, что произошло в далекой Вене, когда с поезда сошел Вика с портфелем в руках.
- Подождите, - сказал Исаак, - я вам расскажу, все что было. В деталях.
- Зачем? – спросили евреи хором, - мы все знаем.
- Ну, так вот, - продолжил Исаак, - они бросились к нему на шею, еще когда он стоял на подножке вагона, и слезы ручьями катились из глаз их.
- А потом они вместе пошли на Дунай, - продолжила Сима, - и Вика раскрыл портфель. Шпикачки сияли оттуда!
- И они начали есть, - сообщила Хая-Рейзел, - с большим аппетитом. И любимые колбаски вернули их сюда, на наше взморье, на наш золотой песочек, на Турайдас, где они имели мазл. Они ели и умоляли Вику простить их.
- И он их таки простил, - закончил Иосиф, - и пригласил Лидочку на вальс.
- Жаль только фона Шнеерсона, - вздохнула бабушка,- хоть и фон, а еврей…

Давно это было.
Когда еще я был загорелый, в рваных сандалиях, и жизнь казалась солнечной и бесконечной.
Улица моей молодости начиналась у реки и кончалась у моря. У реки сидели русские и ловили диких угрей.
У моря сидели пожилые евреи.
Их больше нет.
Ни Хаи-Рейзел, ни Иосифа, ни философа Исаака, ни моей бабушки.
- Таере, возьми кусок лекаха...
На зеленых скамейках нет больше президентов Израиля, Голды Меир, Ротшильдов и Альберта Эйнштейна.
Исчез идиш, пропала певучая речь, не пахнет уютом, фаршированной рыбой, теплом и горьким юмором.
Улетел язык моей молодости, который я не знал.
Со скамеек веет холодным ветром. Там сидят другие люди – они сумрачны, серы, злы.
Они лузгают семечки и плюют себе под ноги.
Пахнет квасом, пивом и общественным туалетом.

Однажды мы, - из старой компании, из той сборной, - договорились встретиться на Турайдас, в июле, в шесть вечера, и пройти старой дорогой, мимо скамеек, к морю.
Мы слетелись со всех континентов. Не было рваных сандалий и буйных шевелюр. Все мы были в костюмах, в лысинах...
Мы обнялись и пошли к морю. Солнце еще было высоко, и море было тем же. Только со скамеек дуло холодом и ненастьем. Если когда-то «алтен идн» угадывали наше будущее, то эти – прошлое.
- Во, жиды идут!
- Тише, услышат!
- Да они ни черта не понимают – иностранцы.
- Говорят, они здесь когда-то жили.
- Да, да, тут когда-то, говорят, было много евреев. Жил, рассказывают, какой-то фон Левин или фон Эйзенштейн, черт их разберет! Министр колбасной промышленности.
- Хреновина, никакой колбасы не было!
- У евреев была! И в спеццехе делал он кровавую колбасу на крови христианских младенцев. А потом этот фон Абрам смотался в Израиль...

Мы спускаемся к пляжу, на сердце у нас печаль – зачем мы сюда притащились? Почему нас тянут старые дюны и волны, которых больше нет?
Мы смотрим вдаль и слушаем море.
Ву немт мен абиселе мазл, - поет оно, - ву немт мен абиселе глик?..
Tags: Шаргородские
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments