Евгения Соколов (jennyferd) wrote,
Евгения Соколов
jennyferd

Categories:
МОЙ ИЗРАИЛЬ.
Автор - Валерий ЗЕЛЕНОГОРСКИЙ.

10 апреля 2016 года, сайт 9канал.


В сентябре я был в Израиле в период праздников. У каждого свой Израиль. У каждого свой путь и ключ к пониманию уникальной страны, ставшей для многих настоящей родиной.

Я — советский еврей. Я не был отказником, не учил иврит в семидесятые по маленькой книжечке на папиросной бумаге, но всегда считал себя евреем. Несмотря на некоторые неудобства с этим связанные, времена меняются, и то, что когда-то было немыслимым, свершилось: теперь надо просто взять билет, и через четыре часа ты приземляешься на летное поле Бен-Гуриона — ты в Эрец-Израиль.

Я и раньше был в Израиле, но соприкосновения со страной и народом не произошло. Взгляд туриста не очень пристальный: он скользит по поверхности и не проникает в сердце. Так и было со мной три раза, когда я в Израиле отдыхал. А в этот раз, с помощью моих друзей, мне удалось, как мне кажется, приоткрыть дверь и взглянуть на свою историческую родину под другим углом.


Первое, что бросается в глаза, чисто внешнее сравнение с тамошними обитателями — это их глаза.

Советский еврей всегда смотрит украдкой, как бы искоса, чуть прикрыв глаза. Он прячет свой взгляд, боясь натолкнуться на колючки и неприязнь окружающих (выдержать взгляд суровой действительности не каждый сможет). Глаз еврея из диаспоры всегда напряжен, он озирается, ждет подвоха. У такой напряженности есть причины: они были раньше, они есть и теперь, несмотря на заклинания отдельных оптимистов, что в России наступил Золотой век для евреев.

Израильтяне смотрят широко раскрытыми глазами, они не вздрагивают от взглядов инородцев в многотысячной и разноплеменной толпе. Они дома, они идут и улыбаются, расправив плечи.

Они идут гурьбой с кучей детей, от грудных младенцев на руках, от деток постарше в колясках, от мальчиков и девочек, снующих вокруг, от старших детей, почтительно ведущих старцев и бабушек под руки.

Они идут к Стене Плача и смеются. Они разные: черные и белые, в кипах и соболиных шапках, в халатах и элегантных черных костюмах и шляпах от фирмы “Борсалино”, в кедах и кроссовках. Их много, их тысячи, они правильно понимают заповедь “Плодитесь и размножайтесь”; каждый ребенок желанен, на каждого хватит хлеба, а особенно любви. Ею пронизано все в Израиле, ко всем, но особая статья — дети и старики.

Я видел это своими глазами: в стенах Старого города, в больнице Петах-Тикве, в доме-отеле для стариков, в поселении под Хевроном, в студенческом Ариэле и в детском саду в богатом пригороде Тель-Авива. У них нет неисполненных желаний: они дома, они ждут Мошиаха, они ждут Третьего храма, где каждому воздастся по делам своим.

А многие не ждут, а действуют, как Шломо Нейман и его друзья: они собираются сами построить храм, решают, как подготовить Иерусалим к встрече Моше. Они готовятся в прямом смысле: делают проект приспособления города к приходу миллионов паломников, проектируют новое жилье, коммуникации, инфраструктуру и все такое прочее.

Я видел героев, настоящих героев — не бумажных пионеров-героев, не фанерных героев и неизвестных солдат, не бравых тыловых старичков из Смерша, бренчащих медальками на парадах, — а живых, молодых, сильных и без наград. В Израиле нет боевых наград: там считают, что свободная Родина и есть награда.

Один из них Шломо Нейман, молодой человек с библейской бородой, с умными глазами и с энергией, равной атомной электростанции. Он — солдат, который прошел две войны. Он живет в поселении под Хевроном и до сих пор сражается за Родину, за свою родину. Он родился в СССР, в далеком Биробиджане, где его предки надеялись обрести свое место в семье советских народов: они искренне верили, что там они найдут свое счастье, и их наконец оставят в покое. Но не получилось, и виной этому были не они.

У Шломо трое детей, красавица жена и железная воля человека, способная сокрушить любую преграду. Он спит с пистолетом, он — историк и ученый, собирающийся строить Третий Храм (и он его построит!). Мне кажется, что он и есть Моше. И таких, как он, много. Я видел Моше в крохотном мальчике с пейсами, я видел его в стайке молодых людей, идущих из иешивы, я видел его в седобородых патриархах, степенно молящихся у Восточной Стены. Мне кажется, что Мошиах уже здесь, он среди нас, но многие еще этого не понимают.

За три ночи в Старом городе я увидел сотни тысяч евреев, красивых и сильных, молодых и старых, свободных людей, вышедших из плена. Они были свободны и с ясной целью, и их дорога, по которой они идут, — не безупречный хайвей, а трудный путь к цели, полный преград, но они идут и, конечно, дойдут, до самого конца.

Я видел мальчиков и девочек с автоматами, которые защищают свою землю не по приказу министра обороны, а по зову своего сердца. Я сам служил в армии и знаю, что это такое.

Я в армии ни разу не засмеялся. “Кто в армии служил, тот в цирке не смеется”, — так грустно шутил мой командир старшина Приходько, не раз называвший меня жидком (десять раз на дню). Он был чистым сатаной, и я думал, что я его больше не встречу в своей жизни, но на парковке каньона в Герцлии я узрел в старике-охраннике поступь своего командора.

Оказалось, что жив курилка. Я его окликнул: он меня узнал через сорок лет, и мы обнялись. Он в Израиле двадцать лет, выехал на соседке Розе, ставшей ему женой. Его дети воевали с арабами, а один вообще закончил ишиву.

Он сказал мне: “Мне здесь хорошо, нет москалей и совдепии”. Он еще раз обнял меня как родного, и мы расстались. Вот так обетованная земля перепахивает судьбы.

Я встречался с друзьями своей юности. Встречи через сорок лет не всегда бывают простыми: разная жизнь, разные пути, образ жизни иногда разводят людей навсегда, иногда между ними Иордан, разделяющий людей и даже ставящий их по разную сторону баррикад.

Мой случай был счастливый. Мои ребята до сих пор живы и здоровы, они работают, преуспели, их дети выросли израильтянами и служили в армии. Они выучились, и многие уже не помнят место своего рождения, но язык знают. Мои друзья признались мне, что их Родина — Израиль... без пафоса, без оглядки по сторонам, не в парткоме и не на профсоюзном собрании, где решалось, кому дать квартиру, а кому детский комбинезон.

Ты был кандидатом наук в Торжке, а теперь ты сидишь на парковке на окраине городка, на пустынной горе, где внизу мерцают огоньки арабских деревушек...

Они и в СССР были умными и учеными, но и в Израиле не пропали. Дураки остались дураками, но тоже не пропали. Брюзжат иногда, что на заводском обеде им дают только левые куриные ножки, а они более жесткие, поэтому они борются в своих профсоюзах за свои правые ножки. Есть те, кому плохо. Такие тоже есть, это особая порода людей: им везде плохо, они клянут правительство и партии, полицию, возмущаются изощренной бюрократией в страховых компаниях и больничных кассах, совершенно забыв, как они стояли по стойке “смирно” перед любой паспортисткой и сучкой из домоуправления.

Да, есть проблемы: иногда очень жарко, иногда стреляют, иногда просто болит живот, а кажется, что в этом виноват Израиль. Человек — всегда человек, он — не камень, а теплый и живой; у него нет мотора, он — не машина, у него только сердце, и оно болит.

А иногда болит душа, и душат воспоминания. А в них ты помнишь себя начальником отдела проектирования галош, валенок и сапог для рыбалки. Ты был кандидатом наук в Торжке (почти Эйнштейн!), а теперь ты сидишь на парковке на окраине городка, на пустынной горе, где внизу мерцают огоньки арабских деревушек, и ты сидишь со своими бутербродами и кока-колой без сахара и вспоминаешь, как тебя ценили и уважали в трудовом коллективе, как ты висел на Доске Почета, и на майские тебе давали премию за успехи в социалистическом соревновании по плану опытно-конструкторских работ.

Но об этом здесь никто не знает, а ты знаешь, что твои сверстники давно сгинули в России в разгул шоковой терапии от голода, болезней и стыда за поруганную жизнь. И они давно на кладбище под красными звездочками, а ты — еще крепкий старик, чемпион больничной кассы по потреблению лекарств. И еще ты работаешь на этой проклятой стоянке, и Роза твоя еще скрипит и довольно громко скрипит новыми зубами вместо коронок и мостов из цыганского золота. Над тобой небо со звездами. Да, рядом с тобой живут арабы, но лучше иметь соседей-арабов, чем покойников-коллег на городском кладбище под Серпуховом.

"Мой путь", — так давно пел его великий Фрэнк Синатра. Он у каждого свой. На этом пути случаются потери: на этом пути я потерял папу, польского еврея, единственно спасшегося из большой семьи, сгоревшей в печах Аушвица: его спасла моя мама, вывезла его из Белостока в тридцать девятом году. Мамы тоже уже нет. Они были евреями, они никогда этого не скрывали. Моя мама никогда не стирала в субботу, и это единственное, что она могла себе позволить из традиции, не считая бульона из клецок, цимеса и кисло-сладкого мяса. Это было не из страха — просто инстинкт самосохранения. Да и где ей было научиться другому, если ее папа умер в Гражданскую, а бабушка моя вообще была сиротой и жила в русской семье? Папа мой кое-что знал, но после Холокоста он разлюбил Творца, не мог простить ему гибель своей семьи.

Я их не виню: они мне дали все, что могли, воспитали, как умели, и вечный покой им и безмерная благодарность.

Мне рассказал Яков Григорьевич Соскин, что коэны и левиты шли к жертвенникам на Храмовую гору не по ступеням, а по пандусу: медленно, шагом за шагом они преодолевали свой путь. Мне нравится эта история.

Я сам иду по пандусу своей судьбы, преодолевая собственные страхи, терзания, боли прошлого и ночные терзания. Я иду...

Когда-то мне нравилась песня Высоцкого “Привередливые кони”, и там были слова “в гости к Богу не бывает опозданий...”. Я только сейчас стал понимать, что автор имел в виду. Я иду по пандусу своей судьбы и надеюсь, что я дойду, успею к приходу Мошиаха...
Tags: мой Израиль, тексты
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments