Евгения Соколов (jennyferd) wrote,
Евгения Соколов
jennyferd

Category:
Facebook, Алия Судакова.
19 июля 2016 года.

Бывают новости, которые пронзают насквозь. И застревают острым клинком где-то в сердце. И ты потом каждый день, каждый час, каждую минуту чувствуешь этот холодный металл в своей груди. Это становится первым приветствием каждого дня, когда ты пробуждаешься в предрассветной темноте и чувствуешь: болит. И хочется опять заснуть и проснуться в другой реальности, где ничего этого нет. Но заснуть нельзя, и другой реальности нет. Приходится иметь дело с этой.

В новую реальность мы провалились в тот момент, когда врач-узист, рассматривая на мониторе раздувшийся лимфатический узелок на шее у Тёмы, не уменьшившийся после лечения антибиотиками, сказал: «Это патологическая ткань». Тема хихикнул, потому что делать узи холодным аппаратом, смазанным каким-то склизким гелем, ужасно щекотно. Потом были разговоры с врачами, операция (прекрасный хирург Боря Оркин удалил плохой узел буквально через два дня по принципу «резать к чертовой матери, не дожидаясь...»).


Тот день, когда нам прислали заключение биопсии, прибившее меня, как упавшая на голову бетонная плита, мы завершили на пляже. Солнце уже было не горячее, а вода как раз прогрелась до нужной температуры, медузы еще не приплыли, волны были веселые, упругие, с барашками закручивающими, как центрифуга. Тёма самозабвенно играл с морем: выжидал момент и, когда стена воды зависала над ним, быстро и мощно греб к берегу. Несущаяся волна подхватывала его, и он, приняв какую-то хитрую позу, торпедой мчался вперед. Потом выныривал, тряс мокрой головой, пружинки его буйных волос немного распрямлялись и доставали почти до лопаток. Я пыталась не отставать, но быстро выдохлась, да и получалось у меня гораздо хуже, чем у него, обладающего серферской сноровкой. Я выползла на берег и долго любовалась его четким силуэтом в контровом закатном солнце, не веря и не понимая, как, где в этом 15-летнем мощном и крепком, полном жизни теле, могла затаиться злая смертельная сила...

И да, очень трудно все это было принять поначалу. За что это моему мальчику, моему первенцу, моему красавцу-сыну? Веселому и доброму, не способному убить даже мерзкого таракана, случайно залетевшего в дом (он разработал какой-то план депортации этих тварей обратно в природу при помощи банки и листка бумаги, и страшно переживает, если вдруг прищемит их жуткие усы). Но в детском онкогематологическом отделении больницы Шиба, куда нас направили, я увидела такие картины, что поняла: вопрос «за что?» не имеет права на существование. Это может коснуться каждого. Здесь очень много пациентов самого разного возраста. Подростки, школьники, малыши. И даже младенцы, которые ведут себя в колясках подозрительно тихо. Родители здесь очень терпеливые - я не видела, чтоб кто-то из них раздражался на детей. В этом месте, которое в представлении других является адом, люди ведут себя, как в эдемском саду. Вот пожилой мужчина в кипе и с бородой, как у пророка, протягивает конфету малышке лет пяти в парике. Ее мама в хиджабе с улыбкой говорит ему «тода». Перед болезнью все равны, и все одинаково растеряны. Но только не врачи.

Наш доктор, Ассаф Берг, молодой и спортивный, оказался похож на игрока сборной по бейсболу, а не на врача-онколога. Он много улыбается и много шутит.
- Поздравляю, – заявляет он Тёме после тяжелой проверки с анестезией, – можешь не ходить завтра в школу.
- А мы уже не учимся, – парирует Тёма.
– Как же так, – притворно возмущается он – я всегда говорю своим пациентам, уж если вы решили болеть, так делайте это во время учебы, чтобы не жалко было тратить на всякую ерунду каникулы!

Вот так – в их шутках и прибаутках, и в моих бессонных ночах с ощущением ножа в сердце прошли эти два месяца.

Что поразило меня в докторе – он не ходил по проторенным схемам, а искал единственно верный путь. Наш случай оказался каким-то особо редким – опухоли такого вида у подростков почти не встречаются. «Я должен сказать – говорит он, изучая заключение лаборатории, – в мире около 20 случаев, когда детям ставили такой диагноз. Точнее, 23. Но мы отправим материал в другую лабораторию на проверку. Прежде чем принять решение о лечении, я должен быть абсолютно уверен, что знаю, с чем имею дело».

Пока я, оглушённая, пытаюсь переварить новость, Тёма уже отвечает: «Это как в том анекдоте?» «Каком?» - вскидывает на него взгляд Асаф. Тёма с удовольствием пересказывает: «Ну в том самом, где доктор говорит пациенту: - Больной, у меня к вам две новости, хорошая и плохая. – Начните с хорошей. – Болезнь, скорее всего, назовут вашим именем...» Даже я немного усмехаюсь, а Асаф искренне хохочет и подхватывает: «Тогда и у меня для тебя две новости: хорошая и плохая. Хорошая в том, что это наименее агрессивный вид лимфомы. И поверь мне, эта новость стоит десятка других. А плохая в том, что у нас не так много опыта в лечении именно этой разновидности. В Израиле в педиатрической практике мы с этим не сталкивались. Но я уже знаю имена врачей, которые лечили подростков с такой же проблемой в Европе и Америке. Я проконсультируюсь с ними и только тогда решу, что нам делать».

Дальше были проверки, походы в больницу, ожидаение в очередях... Бумажки, медицинская бюрократия... Но все анализы, которые мы делали после той, первой биопсии, были хорошие. Словно кто-то по миллиметру вынимал нож из моей груди, и дышать потихоньку становилось все легче. Каждая следующая встреча с врачом начиналась с его улыбки и фразы «у нас есть повод для оптимизма», и я видела, честное слово, что его отпускает тоже. Однако же Тёму готовили к химиотерапии. «Непростой случай, – сказал он мне во время очередной встречи. – Мы не нашли больше никаких следов болезни. Я очень этому рад, хотя это усложняет мою задачу. Ведь любой студент-первокурсник скажет вам, что лимфома лечится химией. Остальные средства, скорее, вспомогательные. Но давать тяжёлое лечение здоровому парню, у которого на данный момент мы ничего больше не нашли – это непростое решение для врача».

Конечно, мы были у Ассафа далеко не единственные. И химиотерапию ему приходилось назначать каждый день. И мы видели в отделении лысых и изжелта-бледных детей, которые вместе с нами сдавали анализы и дожидались своей очереди в коридорах. С катетерами, вкручёнными в вену. С капельницами. «Мам, а у них все будет хорошо?» - спросил меня Тёма после очередного визита. Что я могла ответить? Я не знаю. Но я уверена, что здесь сделают все, чтобы у каждого из этих ребят все было хорошо. Чтобы вырвать из жутких клешней смерти каждого из них - еврея, араба, русского, да хоть эскимоса – не важно. Чтобы к ним вернулась сила, в их семьи вернулась радость, а волосы опять отросли. Да волосы и не главное. Спасши голову, по волосам не плачут.

Тёма, кстати, отнесся ко всему философски. Он был изначально настроен позитивно и даже готов был расстаться со своей шевелюрой. Его друг, которому он все рассказал, пообещал, что вместе с ним побреется налысо. И это скорее я подзаряжалась от него оптимизмом, а не наоборот. «Мам, я понял, что над этим надо прикалываться, только так можно это пережить», - признался он мне после того, как я округлила глаза в ответ на его очередную шуточку по теме. Хотя всё же было что-то, из-за чего Тёма роптал на судьбу и злился. Загубленные каникулы. Прав был Ассаф. В начале мая у Тёмы было столько планов – встреча с друзьями, поездка в Россию, любимый рок-лагерь в Подмосковье, летняя школа кино... А поездки в больницу, которыми пришлось все это великолепие заменить, - не самое лучшее решение для лета.

Но вчера, когда мы пришли, рассчитывая, что нам распишут план лечения, Ассаф подмигнул нам и сказал: «Я получил ответ от специалистов из-за границы. Врачи, которые имели дело с этой заразой, пишут, что если болезнь обнаружена на ранней стадии, как в нашем случае, то химиотерапия не требуется. Я взвесил все наши обстоятельства и думаю, так нам и стоит поступить. Будем вас внимательно наблюдать, если что, мы готовы ударить из всех пушек, но прогноз хороший. Так что вы свободны! Можете ехать на все четыре стороны!».

По дороге домой я звонила маме, сестре, близким друзьям, слышала, как на разные лады, но одинаково дрогнувшими голосами, они кричат «ура». Там где был нож, ощущалась дыра. Я знаю, что она затянется. Все мы люди. И через какое-то время я могу опять начать жаловаться без повода, раздражаться по пустякам и даже пилить моего мальчика за всякую фигню – например, за то, что он слишком много торчит в компе или не кладет в стирку свои вещи, вместо того, чтобы радоваться каждому дню и каждую минуту благодарить Бога.

Но и этот рубец на сердце останется. Страх, который я пережила за это время, я запомню навсегда. Наверняка он будет возвращаться ко мне в предрассветных бессонных сумерках еще не раз. Ну и пусть. Я слишком хорошо поняла за эти два месяца, что счастье – это всего лишь отсутствие несчастья. И все.
Tags: тексты
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments