Евгения Соколов (jennyferd) wrote,
Евгения Соколов
jennyferd

Categories:
По своей традиции повторяю текст Леи Алон, посвящённый 9 АВА...
В этом году день 9 АВА сегодня, 14 августа.


----------------------------------------------------------------

СРЕДИ РУИН БЫЛЫХ ХРАМОВ...
Автор - ЛЕЯ АЛОН


"Живу в двух мирах: нынешнем мире кризисов и в былом, среди гула готовящихся общественных взрывов и среди руин былых храмов, разрушенных давними взрывами... Сегодня вечер Тиша бе-ав, и я сижу над старым "Кинот". И читаю любимую элегию: "В эту ночь рыдают Мои дети, в эту ночь был разрушен Мой Храм и сожжены Мои дворцы".

Так явственно передал Шимон Дубнов состояние души, её способность жить в мире прошлого, ощущать боль по тому, что давно ушло, и одновременно быть глубоко причастным ко всему, что происходит в реальном мире. Для него, историка, как некогда для пророков, время было единой рекой, и он плыл вместе с ней. Когда над нами сгущались сумерки, он повторял слова пророка: "Это час бедствия для Яакова, и в нём же его избавление" (Ирмеягу,30:7).

Никогда не стареющие "Кинот"... Плач о разрушенном Храме... Сколько веков прошло, а рана напоминает о себе, она так до конца и не зажила. Две тысячи лет не принесли ей настоящего облегчения. Ты ощущаешь эту неутихающую боль у Стены Плача. Чувство печали словно разлито в воздухе. Люди сидят, как в день траура, на чём-то низком, а чаще прямо на каменных плитах. На коленях раскрытые книги. У кого-то "Кинот", у кого-то Эйха -Плач Ирмеягу. Всех объединяет общая скорбь. И слова пророка о той, далёкой трагедии, проникают глубоко в душу. "Как одиноко сидит столица, некогда многолюдная... уподобилась вдове. Плачет, плачет она по ночам, и слёзы на щеках у неё. И нет ей утешителя среди всех любящих её, все друзья изменили ей, стали врагами её" (Эйха, 1:1,2). Солнце стоит высоко над головой, и небо кажется выцветшим. Камень стены светлый, почти белый. И всё вокруг отражает скрытую напряжённость. Жарко. Но тот, кто пришёл к Котелю, не ест и не пьет: пост Девятого Ава длится весь тяжёлый летний день.


Стена Плача, Западная стена Храма – всё, что осталось нам от былого величия и былой святости, которую воплощал Храм. На небольшом пространстве сконцентрировалась память о событиях нескольких тысячелетий, настолько значимых для судьбы народа, что равных им не найдёшь в нашей истории. Земля хранит тяжёлые многотонные блоки, упавшие с Храмовой горы, булыжники мостовой, которая пролегала здесь две тысячи лет тому назад, камни Храма.

Но не от древних камней – ощущение связи с этим местом. Это пласт памяти иного, духовного характера. Наша связь с Храмовой горой родилась задолго до того, как царь Шломо возвёл на ней Первый Храм. Однажды Бог избрал гору Мория и повелел Аврааму принести на ней в жертву всесожжения самое дорогое, что у него есть, – своего единственного сына Ицхака. И, быть может, как награда за верность и готовность к самопожертвованию, спустя века здесь был возведён Первый Храм, а потом, после его падения, – Второй.

Так было всегда: мы освящали свой союз с Богом, и только потом, вслед за духовной связью, рождалась связь материальная, земная. Но с той минуты, как Бог испытал Авраама, Он именно здесь вновь и вновь испытывал свой народ. И когда мы далеко отходили от Завета, были недостойны святости этого места, нас словно выбрасывало отсюда незримой и властной рукой. Очень точно передал потерю этой связи Ури Цви Гринберг: "И то, что Тит рассёк мечом, Всевышний не соединил. / И рана эта шире, чем времени чудовищный оскал".

Подобно огненному смерчу, который, обрушившись на землю, надолго оставляет о себе горькую память, падение Храма оставило свой неуничтожимый след на всей нашей судьбе. Мы стали народом-скитальцем, народом-изгнанником. Нигде не знали покоя, были изгоями и страдальцами.

Иосиф Флавий в своей книге "Иудейская война" оставил взволнованное, полное горячих чувств, повествование о падении Иерусалима и Храма. Вот один из фрагментов:

"Храмовая гора словно пылала от самого основания, так как она со всех сторон была залита огнём; но ещё шире огненных потоков казались лившиеся потоки крови"
.

Всё происходило здесь: сверху, с горы, падали к её подножью камни, лилась кровь, и огонь охватывал некогда многолюдные магазины и лавки менял. Иосиф Флавий наблюдал за сражавшимся Иерусалимом из стана противника. Он, купивший жизнь ценой предательства, обуреваемый стыдом и болью, взывал к своим братьям-евреям, умолял сдаться без боя в надежде сохранить Иерусалим и Храм. В ответ они оскорбляли его, направляли в него стрелы, обрушивали на его голову проклятия. А он вбирал в себя всё увиденное, чтобы оставить будущим поколениям картину гибели Иерусалима и, быть может, тешил себя надеждой, что ему как историку и свидетелю событий будущие поколения простят измену. И действительно, страницы его "Иудейской войны" пережили века и донесли до нас правду о борьбе маленькой Иудеи против великого Рима. Иосиф Флавий называет защитников Иерусалима разбойниками, мятежниками, но не скрывает своего восхищения их мужеством:

"Видя эту силу духа, которой обладают иудеи и которая возвышает их над внутренним раздором, голодом, войной и другими несчастьями, римляне начали считать их жажду брани непреодолимой, а их мужество в перенесении несчастья – нескончаемым".


Об их мужестве ещё напишут римские историки. Рим ещё ждёт Гамла, cопротивление Масады, восстание Бар-Кохбы... Пока же перед ними Иерусалим. Он отчаянно борется, но всё тяжелее и тяжелее отразить атаки легионеров, всё меньше и меньше надежд, что город выстоит.

"И легионы ринулись в Храм, и уже ни приказы, ни угрозы не могли предотвратить бесчинства: бешенство овладело армией. Сбитые в кучу в проходах, солдаты топтали друг друга, и победители погибали той же жалкой смертью, что и побеждённые..."

Но это ещё не конец. Иосиф Флавий, создавая картину гибели Храма, пишет:

"Господь уже обрёк Храм огню. Судьба повернула колесо истории... Евреи, увидев поднявшиеся языки пламени, испустили душераздирающий крик и ринулись тушить огонь, не щадя ни сил, ни жизни, ибо то, что они столь преданно охраняли, исчезало у них на глазах".

Эти строки рождают чувство боли за твоих погибающих братьев, за осквернённый, горящий Храм, за Иерусалим, разрушенный, но сражающийся из последних сил. И ты понимаешь: решается судьба не только тех, кто заперт в осаждённом городе, но и всех ещё не рождённых поколений. Здесь берёт начало исток будущих Катастроф, которые спустя века обрушатся на нас. И чудится мне: это мы, а не они, стоим перед развалинами Храма. Он объединял нас, был нашей гордостью перед всем миром, воплощал величие и святость, родину и просто дом. За него мы готовы были отдать жизнь. Он в огне. А вокруг – бедствие и разрушение.

Разве не предсказывали пророки, что придёт этот день, и мы станем народом-изгнанником? Разве пятьсот лет назад, в этот же месяц ав и в этот же день, не был разрушен Первый Храм, а народ пленён Вавилоном? Кто хотел тогда слушать Ирмеягу, его пророчество о разрушении Храма? Он только раздражал своими проповедями, стоя на площади перед Храмом, и голос его то возвышался, то опадал до шёпота:

"...слушай же, народ, неразумный и бессердечный, у которого есть глаза, а не видят, есть уши, а не слышат..."

С ним были очень жестоки: однажды его приговорили к смерти, но испугавшись возмездия Свыше, оставили жить; в другой раз после проповеди, предрекающей разрушение Иерусалима и Храма, бросили в глубокую яму без еды и питья, чтобы он молчал и не будоражил народ. Но он продолжал взывать к ним, их совести, справедливости, напоминая о Завете. Всё было тщетно. Его не хотели слушать. Наступил час, когда народ вспомнил пророка, но было поздно...

И, кажется мне: я слышу другой голос и другую мольбу.

Нет, Жаботинский не был пророком. Он не взывал к морали и совести, напоминая о Боге. Но однажды, в далёкие годы юности, ему было видение Варфоломеевой ночи. И когда надвинулся на Европу огненный вал, выжигая всё на своём пути, он, подобно пророку, предвосхищающему опасность, умолял евреев Польши бежать.

"Хотите, – говорил он, – я стану перед вами на колени, только бегите. Оставьте всё и бегите. Спасайтесь..."

Вот евреи мои...
Ах, как много их в Польше –
И падает, падает снег...
Торговцы, маклеры и продавцы,
Сапожники, портные, мудрецы –
Люди воздуха и духа.

(Перевод П.Гиля)

Так Ури Цви Гринберг писал о тех евреях, к которым обращался Жаботинский. Как много их было в Польше... Где они все?

"Размят еврей, раздавлен и разрезан...
И падает снег, и морозы лютуют",


– писал Гринберг, душа которого помнила всё: и как горел Храм, и как погибал его народ. Боль по Храму жила в ней, не утихая. Разрушение прошло через его плоть и кровь. И голос звучал так же гневно, как у пророков:

"Прокляты будьте, вожди-лжецы,
Воркующие: мир в Сионе..."


Теми же словами клеймил Ирмеягу лжепророков две тысячи шестьсот лет тому назад: "Раны народа моего врачуют они с лёгкостью. Говорят: мир! Мир! А нет мира". Как будто между Ирмеягу и Ури Цви Гринбергом не пролегли века изгнания. Но и мы с тех пор тоже мало изменились: наши глаза открыты, но не видят, наши уши слышат, но не внимают...

Уже много лет я прихожу к Стене Плача Девятого Ава. Меня, как и тех, кто пришёл сюда, ведёт беспокойная память. И я испытываю чувство единения с ними. И когда чей-то шёпот и чья-то боль прорывается в молитве, я ощущаю невольное волнение. Белеют записки, вложенные в расщелины. Они, как светлый ручеёк между скал: каждый вкладывает в них свою мольбу и надежду. И твоя рука, как и рука стоящего рядом, тянется к поверхности камня, будто хочет ощутить его тепло и унести с собою, чтобы потом ещё долго оно грело тебя... Здесь глубока молитва, и хотя ты никогда не бываешь один, окружение не мешает тебе, ибо ты наедине с собою. А люди идут и идут. И невольно чувствуешь себя частицей этого живого моря, которое, как вода во время прилива, всё прибывает и прибывает.

Но однажды привычное течение Девятого Ава – с молитвами, чтением траурных свитков – было нарушено. Как будто память материализовалась, и на какие-то мгновения прошлое стало явью. Сверху, с Храмовой горы, на нас полетели камни. Мы бежали беспорядочно, как разбегаются овцы, завидев волка. В считанные минуты площадь перед Стеной Плача опустела. И тогда стали видны камни, которые в нас бросали. Ими была усеяна вся площадь. Позже, когда нам разрешили вернуться к Котелю, мы рассмотрели их. Камни были как на подбор: небольшие, сероватого цвета, заострённые с одной стороны. Мне они напомнили камни, которыми римляне обстреливали осаждённый город. В полёте они становились незаметны и убивали сразу многих. Камни всегда были оружием.

И хотя полицейские довольно быстро справились с теми, кто был на Храмовой горе, чувство униженности осталось. Ты бежал, бежал от своей святыни под градом камней, а они, сверху глядя на тебя, смеялись. И горькой иронией наполнялись слова Моты Гура: "Гар а-Баит бе-ядейну" – "Храмовая гора в наших руках".

Как прекрасен был лик победы! Она пришла, как приходит радость через страдание, как луч солнца, ворвавшийся в пасмурный осенний день. Она подарила всему свой особый свет. И он озарил лица людей. В одно из таких мгновений фотоаппарат выхватил лицо Шломо Горена. Генерал-майор, главный раввин Армии Обороны Израиля, он словно плывёт на плечах у солдат на фоне древних камней Стены Плача. В этом лице – отблеск победы, сияние счастья: через две тысячи лет Бог вернул нас на Храмовую гору – теперь навечно...

Удар последовал почти сразу: письмо от министерской комиссии Кнессета, предупреждающее, чтобы Горен прекратил все попытки молиться на Храмовой горе и разговоры о возведении там синагоги. Рав Горен был потрясён: гора Мория, Божия Гора, на которой произошло жертвоприношение Авраама, к которой обращены все наши молитвы, святая святых народа, место, освященное за тысячелетие до рождения Иерусалима, и нам, евреям, одержавшим победу, правительство запрещает здесь молиться... Его письмо не осталось без ответа:

"Да, – согласились с ним, – это место, действительно, свято для нас с древности и до наших дней, но... надо действовать хладнокровно и осторожно, чтобы не задеть чувства мусульман всего мира..."

Арабы, хвастливо кричавшие на весь мир, что уничтожат Израиль и страну зальют кровью, проиграв войну и боясь возмездия, готовы были бежать куда угодно. Но возмездия не последовало. Наоборот, мы "наградили" их ключами от нашей святыни, и они тут же закрыли ворота. И тогда Шломо Горен написал второе письмо. Оно было настолько убедительным, что армия вновь вошла на Храмовую гору. С тех пор Святая гора охраняется нашей армией, но, по сути, находится полностью в ведении арабов. Археологи, не имея к ней доступа, подобно копающимся в отбросах нищим, просеивают тонны строительного мусора, выброшенного в Кедронскую долину с Храмовой горы. И только благодаря верности своей профессии и любви к этой земле, спасают драгоценные находки времён Первого и Второго Храмов, которым суждено было навсегда затеряться...

"Твоё войско вернулось к уделам извечным",
– писал Ури Цви Гринберг в "Балладе радости на грани плача".

"Вновь стоят на границах от моря до моря!
Твой народ в одеяниях царских..."


И тебе словно передаётся ощущение взлёта, радости без границ, гордости за свой народ. Но, как стон, как тяжкий вздох, как плач, вырывается из глубины души, потрясённой горьким унижением:

И ужаснулся я: там вражий купол
Тяжёлым жёлтым золотом гноится –
Боль моего позора, рана, что нанёс мне Тит, –
На месте Храма, что разрушен!
И, вниз с горы спускаясь, я сказал:
"Пока такое на Горе Святой – нет Избавленья!"
(Перевод П.Гиля)


Поэт пережил минуты унижения, когда израильский офицер попросил его, облачённого в талит для молитвы, немедленно спуститься вниз: "Здесь, – сказал он, – святое место для мусульман".

Знал ли израильский офицер о святости Храмовой горы для евреев, о том, сколько здесь пролито крови, сколько веков надежды и мечты связаны с ней? Моше Даян, написавший книгу "Жить с Библией", влюблённый в археологию, хорошо знал историю Эрец Исраэль. Но для него, израильтянина, Библия была лишь национальным эпосом, она не прошла через его душу, не ввела в длинную цепь наших предков. Он не стоял вместе с ними у горы Синай и не проникся чувством святости этой земли. Еврей, родившийся и выросший на этой земле, он не имел глубоких корней, для него, израильтянина, Храмовая гора была чужим ненужным балластом. И он отдал ключи от неё арабам. Он только забыл, что Святая гора – не его собственность, и нет у него права распоряжаться ею.

Ещё далеко до отдачи Синая, ещё только маячат на горизонте Осло и изгнание евреев из собственных домов, разрушение поселений в Гуш-Катифе, разгром синагог, ешив и мидрашей не снится даже в страшном сне, и Сдерот ещё не знает, что его ждут ракетные обстрелы, запустение и трагедия незащищённости. Ещё всё впереди. Но уже тогда, сразу после Шестидневной войны, проявились первые признаки будущих отступлений: трусливая оглядка на других, психология не раз битого галутного еврея, который заискивает перед врагом, унижаясь, перечёркивает его победу и право на свои национальные святыни. Семена были посеяны тогда, сегодня мы лишь пожинаем плоды. Когда Ури Цви Гринберг писал: "Срок настал, иди и взирай на жатву", - он думал о духовной жатве, о воспитании гордости своей победой.

Спрашивает царь Давид, будто к нам обращаясь:

"Кто взойдёт на гору Бога, кто встанет на Его святом месте? Тот, у кого чисты руки и чисто сердце, кто не возносил напрасной клятвы Моим Именем и не клялся ложно. Это поколение ищущих Его..." (Тегилим, 24:3,46)

И в словах этих – напоминание о нашей еврейской сути и о вечной связи души с Небом.
Tags: Жаботинский, Иерусалим, Лея, итнаткут, левые
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments