Евгения Соколов (jennyferd) wrote,
Евгения Соколов
jennyferd

Categories:

часть 3

Автор - Василий Гроссман.
Треблинский ад.

продолжение, начало:
http://jennyferd.livejournal.com/6543820.html
http://jennyferd.livejournal.com/6543874.html

Эту аллею немцы называли "дорога без возвращения".
Кривляющееся человекообразное существо, фамилия которого Сухомиль, с
ужимками кричало, коверкая нарочно немецкие и еврейские слова:

- Детки, детки, шнеллер, шнеллер, вода в бане уже остывает! Шнеллер,
детки, шнеллер!
- и хохотало, приседало, приплясывало. Люди с поднятыми
руками шли молча между двумя шеренгами стражи, под ударами прикладов и
резиновых палок. Дети, едва поспевая за взрослыми, бежали. В этом последнем
скорбном проходе все свидетели отмечают зверство одного человекообразного
существа, эсэсовца Цэпфа. Он специализировался по убийству детей. Обладая
огромной силой, это существо внезапно выхватывало из толпы ребенка и, либо
взмахнув им, как палицей, било его головой оземь, либо раздирало его
пополам.

Когда я слышал об этом существе, по-видимому, рожденном от женщины, мне
казались немыслимыми и невероятными вещи, рассказанные о нем. Но когда я
лично услышал от непосредственных свидетелей повторение этих рассказов, я
увидел, что рассказывают они об этом, как об одной из деталей, не
выделяющейся из общего строя треблинского ада. Я поверил в возможность этого
существа.

Действия Цэпфа были нужны, они именно способствовали психическому шоку
обречённых, они были выражением алогичной жестокости, подавляющей волю и
сознание. Он был полезным, нужным винтиком в огромной машине фашистского
государства.


Нам следует ужасаться не тому, что природа рождает таких дегенератов: мало
ли какие уродства бывают в органическом мире - и циклопы, и существа о двух
головах, и соответствующие им страшные духовные уродства и извращения.
Ужасно другое: существа эти, подлежащие изоляции, изучению как феномены
психиатрической науки, в некоем государстве существуют как граждане,
активные и действующие. Их бредовая идеология, их патологическая психика, их
феноменальные преступления являются необходимым элементом фашистского
государства. Тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч таких существ являются
столпами германского фашизма, поддержкой, основой гитлеровской Германии. В
мундирах, при оружии, при орденах империи эти существа были целые годы
полноправными хозяевами жизни народов Европы. Ужасаться нужно не существам
этим, а государству, вызвавшему их из щелей, из мрака и подполья и сделавших
их нужными, полезными, незаменимыми в Треблинке под Варшавой, на люблинском
Майданеке, в Бельжице, в Сабибуре, в Освенциме, в Бабьем Яру в Доманевке и
Богдановке под Одессой, в Тростянце под Минском, на Понарах в Литве, в
десятках и сотнях тюрем, трудовых, штрафных лагерей, лагерей уничтожения
жизни.

Тот или иной тип государства не сваливается на людей с неба, материальные
и идейные отношения народов рождают государственный строй. И вот тут-то
следует по-настоящему задуматься и по-настоящему ужаснуться...

Путь от "кассы" до места казни занимал несколько минут. Подхлестываемые
ударами, оглушенные криками, люди выходили на третью площадь и на мгновенье,
пораженные, останавливались.

Перед ними стояло красивое каменное здание, отделанное деревом,
построенное, как древний храм. Пять широких бетонированных ступеней вели к
низким, но очень широким, массивным, красиво отделанным дверям. У входа
росли цветы, стояли вазоны. Кругом же царил хаос: всюду видны были горы
свежевскопанной земли, огромный экскаватор, скрежеща, выбрасывал своими
стальными клешнями тонны желтой песчаной почвы, и пыль, поднятая его
работой, стояла между землей и солнцем. Грохот колоссальной машины, рывшей с
утра до ночи огромные рвы-могилы, смешивался с отчаянным лаем десятков
немецких овчарок.

С обеих сторон здания смерти шли узкоколейные линии, по которым люди в
широких комбинезонах подкатывали самоопрокидывающиеся вагонетки.


Широкие двери здания смерти медленно распахивались, и два подручных
Шмидта, шефа комбината, появлялись у входа. Это были садисты и маньяки -
один высокий, лет тридцати, с массивными плечами, со смуглым, смеющимся,
радостно возбужденным лицом и черными волосами; другой, помоложе, небольшого
роста, шатен, с бледно-желтыми щеками, точно после усиленного приема
акрихина. Имена и фамилии этих предателей человечества, родины и присяги
известны.

Высокий держал в руках метровую массивную газовую трубу и нагайку, второй
был вооружен саблей.

В это время эсэсовцы спускали натренированных собак, которые кидались в
толпу и рвали зубами голые тела обреченных. Эсэсовцы с криками били
прикладами, подгоняя замерших, словно в столбняке, женщин.

Внутри самого здания действовали подручные Шмидта; сгоняя людей в
распахнутые двери газовых камер.

К этой минуте у здания появлялся один из комендантов Треблинки, Курт
Франц, ведя на поводу свою собаку Бари. Хозяин специально натренировал её,
бросаясь на обречённых, вырывать им половые органы. Курт Франц сделал в
лагере хорошую карьеру, начав с младшего унтер офицера войск СС и дойдя до
довольно высокого чина унтер-штурмфюрера. Этот тридцатипятилетний высокий и
худой эсэсовец не только обладал организаторским даром, он не только обожал
свою службу и не мыслил себя вне Треблинки, где все происходило под его
неутомимым наблюдением, - он был до некоторой степени теоретиком и любил
объяснять смысл и значение своей работы. Надо бы, чтобы в эти ужасные минуты
у здания "газовни" появились гуманнейшие заступники гитлеризма, появились
бы, конечно, в качестве зрителей. Они бы смогли обогатить свои
человеколюбивые проповеди, книги и статьи новыми аргументами.

Велика сила человечности! Человечность не умирает, пока не умирает
человек. И когда приходит короткая, но страшная пора истории, пора торжества
скота над человеком, человек, убиваемый скотом, сохраняет до последнего
дыхания и силу души своей, и ясность мысли, и жар любви. И торжествующий
скот, убивший человека, по-прежнему остается скотом. В этой бессмертности
душевной силы людей есть мрачное мученичество, торжество гибнущего человека
над живущим скотом. В этом, в самые тяжелые дни 1942 года, была заря победы
разума над звериным безумием, добра над злом, света над мраком, силы
прогресса над силой реакции. Страшная заря над полем крови и слез, бездной
страданий, заря, всходившая в воплях гибнущих матерей и младенцев, в
предсмертных хрипах стариков.

Скоты и философия скотов предрекали закат миру, Европе, но та красная
кровь не была краской заката, то была кровь гибнущей и побеждающей своей
смертью человечности. Люди остались людьми, они не приняли морали и законов
фашизма, борясь с ними всеми способами, борясь человеческой смертью своей.

Потрясают до глубины души, лишают сна и покоя рассказы о том, как живые
треблинские мертвецы до последней минуты сохраняли не образ и подобие
человека, а душу человеческую! Рассказы о женщинах, пытавшихся спасти своих
сыновей и шедших ради этого на великие безнадёжные подвиги, о молодых
матерях, прятавших, закапывавших своих грудных детей в кучи одеял и
прикрывавших их своим телом. Никто не знает и уже никогда не узнает имен
этих матерей. Рассказывали о десятилетних девочках, с божеской мудростью
утешавших своих рыдающих родителей, о мальчике, кричавшем у входа в газовню:
"Русские отомстят, мама, не плачь!" Никто не знает и уж никогда не узнает,
как звали этих детей. Рассказывали нам о десятках обреченных людей,
вступавших в борьбу против огромной своры вооруженных автоматическим оружием
и гранатами эсэсовцев - и гибнувших стоя, с грудью, простреленной десятками
пуль. Рассказывали нам о молодом мужчине, вонзившем нож в эсэсовца-офицера,
о юноше, привезённом из восставшего варшавского гетто, сумевшем чудом скрыть
от немцев гранату, - он её бросил, уже будучи голым, в толпу палачей.
Рассказывают о сражении, длившемся всю ночь между восставшей партией
обреченных и отрядами вахманов и СС. До утра гремели выстрелы, взрывы
гранат, - и когда взошло солнце, вся площадь была покрыта телами мёртвых
бойцов, и возле каждого лежало его оружие - палица, вырванная из ограды,
нож, бритва. Сколько простоит земля, уже никогда никто не узнает имён
погибших. Рассказывают о высокой девушке, на "дороге без возвращения"
вырвавшей карабин из рук вахмана и дравшейся против десятков стрелявших в
нее эсэсовцев. Два скота были убиты в этой борьбе, у третьего раздроблена
рука. Страшны были издевательства и казнь, которым подвергли девушку. Имени
её не знают, и никто не чтит его.

Но так ли это? Гитлеризм отнял у этих людей дом, жизнь, хотел стереть их
имена в памяти мира. Но все они, и матери, прикрывавшие телом своих детей, и
дети, утиравшие слезы на глазах отцов, и те, кто дрались ножами и бросали
гранаты, и павшие в ночной бойне, и нагая девушка, как богиня из
древнегреческого мифа, сражавшаяся одна против десятков, - все они, эти
ушедшие в небытие, сохранили навечно самое лучшее имя, которого не могла
втоптать в землю свора гитлеров-гиммлеров, - имя человека. В их эпитафиях
история напишет: "Здесь спит человек!"

Жители ближайшей к Треблинке деревни Вулька рассказывают, - что иногда
крик убиваемых женщин был так ужасен, что вся деревня, теряя голову, бежала
в дальний лес, чтобы не слышать этого пронзительного, просверливающего
бревна, небо и землю крика. Потом крик внезапно стихал и вновь столь же
внезапно рождался, такой же ужасный, пронзительный, сверлящий кости, череп,
душу... Так повторялось по три - четыре раза на день.

Я расспрашивал одного из пойманных палачей, Ш., об этих криках. Он
объяснил, что женщины кричали в ту минуту, когда спускали собак и всю партию
обреченных вгоняли в здание смерти. "Они видели смерть. Кроме того, там было
очень тесно, их страшно били вахманы и рвали собаки".

Внезапная тишина наступала, когда закрывались двери камер. Крик женщин
возникал вновь, когда к газовне приводили новую партию. Так повторялось два,
три, четыре, иногда пять раз на день. Ведь треблинская плаха была не простой
плахой. Это была конвейерная плаха, организованная по методу потока,
заимствованному из современного крупнопромышленного производства.

И как подлинный промышленный комбинат, Треблинка не возникла сразу в том
виде, как мы ее описываем. Она росла постепенно, развивалась, строила новые
цеха. Сперва были построены три газовые камеры небольшого размера. В период
строительства этих камер прибыло несколько эшелонов, и так как камеры еще не
были готовы, все прибывшие были убиты холодным оружием - топорами,
молотками, дубинами. Эсэсовцы не хотели стрельбой расшифровывать перед
окрестными жителями работу Треблинки. Первые три бетонированные камеры были
небольшого размера, 5 x 5 метров, то есть площадью в двадцать пять
квадратных метров каждая. Высота камеры сто девяносто сантиметров. В каждой
камере имелось две двери - в одну впускались живые люди, вторая служила для
вытаскивания загазированных трупов. Эта вторая дверь была очень широка,
около двух с половиной метров. Камеры были смонтированы на одном фундаменте.

Эти три камеры не удовлетворяли заданной Берлином мощности конвейерной
плахи.

Тотчас же приступили к строительству описанного выше здания. Руководители
Треблинки гордились тем, что оставляют далеко позади по мощности, пропускной
способности и производственной квадратуре камер многие гестаповские фабрики
смерти: и Майданек, и Сабибур, и Бельжице.

Семьсот заключённых в течение пяти недель работали над зданием нового
комбината смерти. В разгар работы приехал из Германии мастер со своей
бригадой и приступил к монтажу. Новые камеры, общим количеством десять,
располагались симметрично по обе стороны широкого бетонированного коридора.
В каждой камере, как и в трёх предыдущих, имелись две двери - первая со
стороны коридора, в неё вводились живые люди; вторая, расположенная
параллельно, проделанная в противоположной стене, служила для вытаскивания
загазированных трупов. Эти двери выходили на специальную платформу, их было
две, симметрично расположенных по обе стороны здания. К платформе подходили
линии узкоколейки. Таким образом, трупы вываливались на платформы и оттуда
сразу же грузились в вагонетки, отвозились к огромным рвам-могилам, их день
и ночь копали колоссы-экскаваторы. Пол в камерах был устроен с большим
наклоном от коридора к платформам, и это значительно убыстряло работу по
разгрузке камер. В старых камерах трупы разгружались кустарно: их носили на
носилках и волокли на ремнях. Площадь каждой камеры была 7 x 8 метров, то
есть пятьдесят шесть квадратных метров. Общая площадь новых десяти камер
составляла пятьсот шестьдесят квадратных метров, а считая и площадь трех
старых камер, которые продолжали работать при поступлении небольших партий,
- всего Треблинка располагала смертной промышленной площадью в шестьсот
тридцать метров. В одну камеру загружалось одновременно четыреста - шестьсот
человек. Таким образом, при полной загрузке десяти камер в один прием
уничтожалось в среднем четыре - шесть тысяч человек. При самой средней
нагрузке камеры треблинского ада загружались по крайней мере два - три раза
в день (были дни, когда они загружались по шесть раз).

Умерщвление длилось в камере от десяти до двадцати пяти минут. В первое
время, когда были пущены новые камеры и палачи не могли сразу наладить
газовый режим и производили опыты по дозировкам различных отравляющих
веществ, жертвы подвергались страшным мучениям, по два-три часа сохраняя
жизнь. В самые первые дни скверно работали нагнетательные и отсасывающие
устройства, и тогда муки несчастных затягивались на восемь и десять часов.
Для умерщвления применялись различные способы: нагнетание отработанных газов
от мотора тяжелого танка, служившего двигателем треблинской станции. Этот
отработанный газ содержит в себе два-три процента окиси углерода, обладающей
свойством связывать гемоглобин крови в стойкое соединение, так называемый
карбоксигемоглобин. Этот карбоксигемоглобин во много раз устойчивей
соединения (оксигемоглобин), образуемого при соприкосновении в альвеолах
легких крови с кислородом воздуха. В течение пятнадцати минут гемоглобин
человеческой крови плотно связывается с окисью углерода, и человек дышит
"впустую" - кислород перестает поступать в его организм, появляются признаки
кислородного голодания: сердце работает с бешеной силой, гонит кровь в
легкие, но отравленная окисью углерода кровь бессильна захватить кислород из
воздуха. Дыхание становится хриплым, появляются явления мучительного удушья,
сознание меркнет, и человек погибает так же, как гибнет удавленный.

Вторым принятым в Треблинке способом, получившим наибольшее
распространение, было откачивание с помощью специальных насосов воздуха из
камер. Смерть при этом наступала примерно от таких же причин, как и при
отравлении окисью углерода: у человека отнимали кислород. И, наконец, третий
способ, менее принятый, но все же применявшийся, убийство паром; и этот
способ основывайся на лишении организма кислорода: пар вытеснял из камер
воздух. Применялись различные отравляющие вещества, но это было
экспериментирование; промышленными способами массового убийства были те два,
о которых сказано выше.

Так весь процесс работы треблинского конвейера сводился к тому, что зверь
отнимал у человека последовательно всё, чем пользовался он от века по
святому закону жизни.

Сперва у человека отнимали свободу, дом, родину и везли на безыменный
лесной пустырь. Потом у человека отнимали на вокзальной площади его вещи,
письма, фотографии его близких, затем за лагерной оградой у него отнимали
мать, жену, ребенка. Потом у голого человека забирали документы, бросали их
в костёр: у человека отнято имя. Его вгоняли в коридор с низким каменным
потолком - у него отняты небо, звезды, ветер, солнце.

И вот наступает последний акт человеческой трагедии - человек переступил
последний круг треблинского ада.

Захлопнулись двери бетонной камеры. Усовершенствованные комбинированные
затворы, массивная задвижка, зажим и крюки держат эту дверь. Ее не выломать.

Найдем ли мы в себе силу задуматься над тем, что чувствовали, что
испытывали в последние минуты люди, находившиеся в этих камерах? Известно,
что они молчали... В страшной тесноте, от которой ломались кости и
сдавленная грудная клетка не могла дышать, стояли они один к одному, облитые
последним, липким смертельным потом, стояли, как один человек. Кто-то, может
быть мудрый старик, с усилием произносит: "Утешьтесь, это конец". Кто-то
кричит страшное слово проклятия... И неужели не сбудется это святое
проклятие... Мать со сверхчеловеческим усилием пытается расширить место для
своего дитяти - пусть его смертное дыхание будет хоть на одну миллионную
облегчено последней материнской заботой. Девушка костенеющим языком
спрашивает: "Но почему меня душат, почему я не могу любить и иметь детей?" А
голова кружится, удушье сжимает горло. Какие картины мелькают в стеклянных,
умирающих глазах? Детства, счастливых мирных дней, последнего тяжкого
путешествия? Перед кем-то мелькнуло насмешливое лицо эсэсовца на первой
площади перед вокзалом. "Так вот почему он смеялся". Сознание меркнет, и
приходит минута страшной, последней муки... Нет, нельзя представить себе
того, что происходило в камере... Мертвые тела стоят, постепенно холодея.
Дольше всех, показывают свидетели, сохраняли дыхание дети. Через двадцать -
двадцать пять минут подручные Шмидта заглядывали в глазки. Наступала пора
открывать двери камер, ведущие на платформы. Заключенные, в комбинезонах,
под шумное понукание эсэсовцев приступали к разгрузке. Так как пол был
покатым в сторону платформы, многие тела вываливались сами. Люди, работавшие
на разгрузке камер, рассказывали мне, что лица покойников были очень желты и
что примерно у семидесяти процентов убитых из носа и изо рта вытекало
немного крови. Физиологи могут объяснить это. Эсэсовцы, переговариваясь,
осматривали трупы. Если кто-нибудь оказывался жив, стонал или шевелился, его
достреливали из пистолета. Затем команды, вооруженные зубоврачебными
щипцами, вырывали у лежавших в ожидании погрузки убитых платиновые и золотые
зубы. Зубы эти сортировались согласно их ценности, упаковывались в ящики и
отправлялись в Германию. Если бы хоть чем-нибудь для эсэсовцев было выгодно
или удобно вырывать зубы у живых людей, они бы, конечно, не задумываясь,
делали бы это так же, как они снимали волосы с живых женщин. Но,
по-видимому, вырывать зубы у мертвых было удобнее и легче.

Трупы грузились на вагонетки и подвозились к огромным рвам-могилам. Там их
укладывали рядами, плотно, один к одному. Ров оставался незасыпанным, ждал.
А в это время, когда лишь приступали к разгрузке газовни, шарфюрер,
работавший на транспорте, получал по телефону короткий приказ. Шарфюрер
подавал свисток, сигнал машинисту, и новые двадцать вагонов медленно
подкатывали к платформе, на которой стоял макет вокзала станции Обер-Майдан.
Новые три - четыре тысячи человек, неся чемоданы, узлы, пакеты с едой,
выходили на вокзальную площадь.

Матери несли детей на руках, дети постарше жались к родителям, внимательно
оглядывались. Что-то тревожное и страшное было в этой площади, вытоптанной
миллионами ног. И почему сразу же за вокзальной платформой кончается
железнодорожный путь, растет желтая трава, и тянется трехметровая
проволока...

Прием повой партии происходил по строгому расчету, таким образом, чтобы
обреченные вступали на "дорогу без возвращения" как раз в тот момент, когда
последние трупы из газовен вывозились ко рвам. Ров стоял незасыпанным, ждал.

И вот спустя некоторое время снова раздавался свисток шарфюрера, и снова
двадцать вагонов выезжали из леса и медленно подкатывали к платформе. Новые
тысячи людей, неся чемоданы, узлы, пакеты с едой, выходили на площадь,
оглядывались. Что-то тревожное, страшное было в этой площади, вытоптанной
миллионами ног...

А комендант лагеря, сидя в диспетчерской, обложенный бумагами и схемами,
звонил по телефону на станцию Треблинка, и с запасных путей, скрежеща,
громыхая, двигался шестидесятивагонный эшелон, окруженный эсэсовской
охраной, вооруженной ручными пулеметами и автоматами, и уползал по узкой,
меж двумя рядами сосен идущей колее.

Огромные экскаваторы работали, урчали, рыли день и ночь новые, огромные,
на сотни метров длины и темной многометровой глубины, рвы. И рвы стояли
незасыпанные. Ждали. Недолго ждали.

окончание следует
Tags: Василий Гроссман, Германия, Польша, Холокост
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments