Евгения Соколов (jennyferd) wrote,
Евгения Соколов
jennyferd

Categories:

№3

НАЧАЛО МАРТА.
Автор - Владимир ПОРУДОМИНСКИЙ.

©"Заметки по еврейской истории"
№2-3(198), февраль-март 2017 года

продолжение, начало -
http://jennyferd.livejournal.com/6601972.html
http://jennyferd.livejournal.com/6602200.html

4.

..Итак, как раз 13 января, прочитав утром в газете сообщение о врачах-убийцах, содержание и тон которого не оставляли сомнений в крутизне взятого курса, я побрёл в свое издательство, всё же уверенный в том, что прежнее, доармейское место младшего редактора мне обеспечено, и ни на грош не уверенный в завтрашнем дне.

Первый, или, точнее, первая, к кому я попал, была наша завкадрами, тощая, хорошо сложенная дама, похожая на отставную балерину. Она приветливо усадила меня в своем закутке, порадовалась моему возвращению— на это ушло у нее минуты полторы,— после чего перешла к обсуждению сообщения, напечатанного в утренней газете. Преступная клика врачей вызывала у нее негодование. «И чего им не хватало?» - повторяла она, негодуя. - Чего им не хватало? — профессора, в кремлевке работали, дачи, машины!.. Нет, вы скажите мне, чего им не хватало? — Она нагибалась ко мне, в голосе у нее была мольба, как будто именно я, и никто другой, мог ответить ей на вопрос, чего же им, профессорам, не хватало, что они при своих окладах, дачах и машинах согласились стать убийцами, агентами американской и английской разведки, не говоря уже о чудовищном, доселе мало кому ведомом «джойнте». Этот посыл: «Чего им не хватало?» как-то сам собой смешно читался и от обратного: вот если бы не хватало, тогда, оно понятно, можно и в шпионы, и убийцей сделаться, и даже в «джойнт».


О моем будущем завкадрами ничего определенного — мне это было ясно — говорить не желала, и, когда я, скорбно качая головой в ответ на ее пассажи, успевал вставить, пока она переводила дыхание, что-нибудь вроде: «Мне бы поскорее за работу» (я как бы намекал, что именно теперь, в эту нелегкую пору, мой трудовой энтузиазм нетерпеливо требует воплощения), она, увлеченная генеральной линией беседы, недоуменно на меня взглядывала и лишь роняла мимоходом: «Это как Григорий Ипатьевич решит...»

Григорий Ипатьевич в самом деле был единоличным и полновластным хозяином издательства. «Большой человек»,— говорил о нем старик-техред Андреев, сухонький, с серебряной щеточкой усов, всегда слегка навеселе: «Большой человек». И в самом деле— большой: высокого роста, толстый, шумный, с зычным голосом и уверенными движениями, Григорий Ипатьевич словно самой природой создан был командовать; невозможно было себе представить, что где-то там, наверху, наш директор, почтительно склонившись, выслушивает указания и разносы какого-нибудь сухонького, вроде техреда Андреева, усатого старичка,— да это никому в издательстве и в голову не приходило: для нас — так уж он себя сумел поставить— мир венчался Григорием Ипатьевичем; над ним был уже мир иной, куда мы и не заглядывали.

Биография Григория Ипатьевича соответствовала его виду и положению, то есть была биографией «большого человека»— пересказываю ее, как знаю с чужих слов, если в чем и ошибусь, не велика беда, зато примечательно, что молва никакой другой биографией его не наградила. Говорили же о нем, что войну он закончил генералом-политработником, после чего поставлен был ни много, ни мало замнаркома (или уже замминистра), но в этой должности обуяла его страсть к науке, уступая которой, он присвоил чью-то диссертацию и успешно ее защитил, обзаведясь таким образом степенью кандидата каких-то там наук, главное, что— наук. Неудачливый диссертант, однако, оказался упрямцем, начал посылать жалобы, и куда-то уже совсем высоко, и где-то там вопль его наконец был услышан (должно быть, недруги нашего директора постарались): из замнаркомов (или замминистров) Григория Ипатьевича турнули, но, чтобы не пропадать такому человеку, ибо пропадать, ему, наверно, еще не было назначено, Григорию Ипатьевичу вручили издательство. Про чудака же, заведшего тяжбу из-за украденной у него диссертации, сведущие люди сообщали, будто ему тоже присвоили степень, и за ту же диссертацию, но вскоре он как-то вовсе пропал из виду..

Что бы ни делал Григорий Ипатьевич, пребывал ли в своем кабинете, шествовал ли по коридору, беседовал ли с кем-нибудь наедине или произносил речь в зале (а речь он умел произнести в любую минуту и по любому поводу), что бы он ни делал, вид у него всегда был такой, будто не у себя в кабинете находится, и не в издательском коридоре, и не в зале на трибуне, а где-то в том ином мире, несравнимо более высоком, куда мы и не заглядывали и куда он раз, а то, глядишь, и два раза в день укатывал на персональной машине, походя бросая секретарше Неле, античной красоты девушке, проводившей свободное время с артистами театра «Ромен» и постоянно прикрывавшей шею кисейным платочком, таинственно-значительное: «Я поехал...»

Григорий Ипатьевич, случалось, щедро одаривал подчиненного благодеянием, случалось, шумно распекал, употребляя самые нецензурные выражения, количество которых— как и полагалось— часто было обратно пропорционально подлинной степени начальственного негодования, случалось, становился крут до крайности и тут уже не шумел, решал дело быстро и жестоко. Мясистое, но не утратившее приятной правильности черт лицо Григория Ипатьевича выражало, соответственно его настроению и характеру разговора, улыбчивую приязнь, горячее негодование, жесткую непреклонность, и все же, общаясь с ним, казнил он или миловал, мы непременно чувствовали, что пребывает он не здесь, не с нами, а в том самом ином мире, которому принадлежал всем своим существом. Была у Григория Ипатьевича привычка: беседуя или выступая с речью, он вдруг умолкал, запрокидывал голову и, прищурясь, казалось, всматривался во что-то на потолке, будто улавливая и вбирая в себя какой-то падавший сверху луч.

«Это как Григорий Ипатьевич решит», - повторила завкадрами,когда пыл ее обличений по адресу врачей-убийц, которым чего только не хватало, начал заметно для нее самой угасать (говорить же о таком предмете без должного пыла не хотелось), а перед ней по-прежнему продолжал сидеть я с таким излишним, неподобающим моменту вопросом о будущей своей судьбе в глазах..

Григорий Ипатьевич встретил меня шумно и весело: «Здорово, солдат!», «Ну как, понюхал пороху?», «Много девок перепортил?» и что-то еще в том же духе, — я мог бы и обнадежиться, если бы так явно не читал в его глазах, что мысли его не обо мне и, того более, что я для него попросту не существую. «Сейчас, солдат, подумаем — или сержант уже? — сейчас, сержант, подумаем, что нам с тобой делать, - балагурил Григорий Ипатьевич, пока я несколько скованно шествовал в сторону его письменного стола. - А то, брат, пока ты служил, там — он показал пальцем наверх — тоже не дремали, сочиняли разные параграфы. Помозговать надо». Он подмигнул мне, как единомышленнику; я бы рад был ему поверить, но глаза его были очень уж далеки от меня. «Вот мы сейчас Фриду вызовем», - продолжал Григорий Ипатьевич, крепко прижимая пальцем кнопку звонка. «Фрида — у нас дока, своего в обиду не даст». Он снова мне подмигнул, и снова как-то мимо. «Фрида все и растолкует, что нам положено, а чего нет». Он слегка запрокинул голову, замолчал и, прищурясь, стал всматриваться в одному ему видимые знаки на потолке. Если бы в эту минуту я встал и вышел из комнаты, он не только бы не заметил этого, но и не вспомнил бы, что я когда-либо был здесь. Я и сам начал было сомневаться в том, что всё, что сейчас происходит со мной, происходит в действительности.

Появилась Фрида, издательский юрист, средних лет еврейка с ярко накрашенными губами и щеками. Несмотря на могучий бюст, или именно по этой причине, она едва не круглый год носила белые свитеры в обтяжку, украшенные узорами на груди. Фрида отличалась способностью постоянно рассказывать страшные истории, которые, как губка, впитывала, толкаясь в судах и среди коллег-юристов. Рассказывала она их необыкновенно живо, с ужасающими подробностями. Однажды мне пришлось дежурить с ней вдвоем на избирательном участке, за полтора-два часа она довела меня до того, что я боялся поднять глаза на темное окно; когда же дверь неожиданно отворилась и вошел какой-то избиратель — единственный за весь вечер — проверить свое имя в списках, я едва удержался, чтобы не заорать со страху.

Фрида была, как всегда, в белом свитере. На ее туго обтянутой свитером груди бодались, сцепившись рогами, два синих северных оленя.

С появлением Фриды директор вроде бы спустился из своего откуда-то в реальное пространство кабинета, но уже не шумел, не подмигивал, будто исчезла охота или надобность скрывать свое безразличие ко мне, к Фриде, ко всему, что придется сейчас говорить и слышать..

«Что там за поправки насчет вернувшихся из армии? — скучно спросил он. И подсказал: — Мы ведь теперь не обязаны брать?»

«Есть оговорка: обязаны только участников войны», — разъяснила Фрида.

«Видите, вас не касается», — пустым голосом произнес Григорий Игнатьевич. Он уже было кивнул, чтобы отпустить меня навсегда, и я уже было изготовился половчее встать и уйти, но вдруг глаза его живо блеснули. «Разве вместо Хавкиной?» — быстро повернулся он к Фриде.

Хавкина работала в издательстве, кажется, со дня его основания. Старенькая (тогда мне думалось), с коротко постриженными седыми волосами, в вечном сером платье, она с утра и допоздна копошилась, как мышь, в своем углу, подклеивая и подчищая рукописи, приводя в порядок картотеку, вычитывая, подпечатывая, выполняя множество работы, не имевшей к ней никакого отношения, — все, кому ни лень, заведующие редакциями, редакторы, секретарши директора и главного редактора, члены партбюро, месткома, комитета комсомола, редколлегия стенгазеты и едва ли не курьерша, все о чем-то просили старуху, и она никому не отказывала— печатала, вычитывала, подклеивала, поправляла; все ее о чем-то просили — и никто не благодарил: она просто всегда была под рукой — образцовый самого малого калибра винтик, как сказано было о человеке вождем человечества (определение тогда ходовое). И вот эту Хавкину...

Я собрался уже благородно объявить «нет», но Фрида меня опередила: «Да ведь Хавкину и Файбисовича мы, Григорий Ипатьевич, в связи со слиянием редакций...».

«И правда...»

Я поднялся с места.

«Что Файбисович всё бюллетенит?»
«Бюллетенит, Григорий Игнатьевич. Говорят, серьёзное что-то».
«Еще бы не серьёзное, - директор коротко хохотнул. - Артист!..»

Он махнул рукой, отпуская Фриду. Я вышел вместе с ней. Григорий Ипатьевич, похоже, этого и не заметил.

Античная красавица, секретарша Неля сидела за своим столом и читала газету. Одной рукой она придеживала розово-сиреневый шарфик, точь-в-точь такой, как на самом знаменитом автопортрете Ореста Кипренского, ныне не признаваемом ни автопортретом, ни вообще работой Кипренского. На столе у Нели была развернута газета колонкой о врачах-убийцах кверху. «Как дела, Неля?»— спросил я. Все-таки до моей армии мы не были совсем чужими: случалось, после работы забредали вместе в какую-нибудь компанию, вместе выпивали по рюмашке-другой. «Какие теперь дела,— холодно отозвалась Неля, кутаясь в свой кипренский шарфик. — Кругом убийцы».

«Кстати, об убийцах», — темпераментно сказала Фрида, когда мы вышли в коридор. Я испуганно огляделся. «Об убийцах, — смачно повторила Фрида. — Представьте, на днях в суде разбиралось дело: мясник убил свою любовницу. Вы понимаете, это очень важная подробность, не кто-нибудь — мясник, с его по-особому отточенным топором, а он топором и убил, с его поставленным ударом, умением рубить мясо, именно мясо...»

«Фрида, — перебил я ее, — меня не возьмут на работу?»
«Сюда? — удивилась Фрида.— Нет, конечно. Вы разве не поняли?»
«Это правда, что обязаны только участников?»
«Ах, Боже мой! Да будь вы и участник! Ну, подали бы на нас в суд. Он — Фрида показала глазами в сторону директорского кабинета, — он послал бы меня, и я бы в два счёта выиграла дело».

«Ну, и как же мне быть?» — спросил я, не потому, что надеялся получить совет, но чтобы не уходить вот так, сразу, ни с чем, чтобы еще немного постоять, поговорить, собраться с духом, осознать свое положение.

«Здесь время не тратьте, — сказала Фрида. — Попробуйте в других местах».

продолжение следует...
Tags: Россия, тексты, террор
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments