Евгения Соколов (jennyferd) wrote,
Евгения Соколов
jennyferd

№5

НАЧАЛО МАРТА.
Автор - Владимир ПОРУДОМИНСКИЙ.

©"Заметки по еврейской истории"
№2-3(198), февраль-март 2017 года

окончание, начало -
http://jennyferd.livejournal.com/6601972.html
http://jennyferd.livejournal.com/6602200.html
http://jennyferd.livejournal.com/6602437.html
http://jennyferd.livejournal.com/6603115.html


7.

Вдруг замерещился в уставшем от постоянных тревожных картин воображении какой-то неведомый, спокойный и добрый город, знал, что давно нет такого на свете, а замерещился, северный непременно, после заполярного своего житья я не утратил охоты к северу, не потянулся по контрасту к краям полуденным, наоборот: модель города, чудившегося как избавление, поднималась в мечтах как возводятся рубленые стены на полотне раннего Рериха. Манивший меня город впрямь переселялся в мечты с живописных холстов — заснеженные улицы, ряды желтых смолистых срубов, крашеные ставни, белый и розовый камень кряжистых двухэтажных строений, прекрасные своей простотой белые северные храмы, светлые летние ночи — луга, густо зеленеющие в сумрачном воздухе, холодная гладь реки.

Говорили также — и это уже не поэтические услады воображения, а расчеты трезвого практицизма, — будто и к навязшему в зубах «пятому пункту» там, на периферии, тем более отдаленной, приглядываются менее зорко, нежели в Москве, Ленинграде или иных центрах, отмеченных крупными кружками на карте генеральной. Специалистов в таких тихих заводях недостает, соответственно и ценятся выше. Вот и мой друг, посланный по окончании медицинского в Вологду, не просто принят был хорошо, но спустя недолгое время даже назначен был главным врачом больницы. Конечно, нашли бы подходящего, пунктами не обремененного, друга бы и не назначили, да вот не нашли же.


Дома не то чтобы поддерживали идею моего отъезда, но и не возражали. Моё неопределённое положение становилось опасным, тогда как опасное положение отца всё более определенным. Родители, должно быть, теплили наивную надежду, что моё бегство в случае чего поможет мне уцелеть; я столь же наивно надеялся, что, укрывшись где-нибудь в тиши, в случае чего успею перетащить к себе родителей. Мечты — не планы, но, помнится, иной раз даже увлечённо, горячась, тешили себя ими в поисках отдыха от иных постоянных разговоров, полных тревоги и безнадёжности.

Воображение водило меня по заснеженным улицам доброго вымечтанного города, мимо ладно рубленых домов с резными наличниками, мимо приземистых белых церквей, воздух на этих улицах вкусно напоен запахом снега, навоза, печного дыма, и люди попадаются навстречу всё приветливые, и непременно судьба одаривает меня знакомством с какими-то необыкновенными и чудаковатыми провинциальными гениями, которые пишут какие-то необыкновенные добрые книги, бесконечно далекие от всего, что пишут нынче газеты и журналы, вечером в небольшой опрятной комнате, где я обитаю, дружелюбно потрескивают в печке дрова, уютно светит настольная лампа под абажуром, желтый прямоугольник света лежит на крутом наметанным под окном сугробе, а высоко над городом в темном небе висит белый холодный кружок месяца; старушка-соседка в белом платочке угощает меня чаем с брусничным вареньем...

Бывал я в северных городах, видел неистребимые бараки, грязь, пьянство, грубость, забитость, местное самодурство, усугубляющее всеобщий деспотизм, но вот ведь потребность надежды: в феврале 53-го мечтал о чудесном городе, о неведомом Китеже, о чистых снегах, о разливах рек, о добрых чудаковатых гениях, об улыбчивой старушке в белом платочке с блюдцем темно-красного варенья в руках.

Безысходность мечтательна.

Она понуждает забыть, что прекрасный Китеж давно укрылся от нашей недоброй суеты на дне озёрном.

8.

1 марта 1953 года (а с этого дня, с этой даты, если читатель помнит, начинается повествование) я вовсе не собирался в ЦК комсомола. Я шёл в гости к Борису Стрельникову, впоследствии известному журналисту, корреспонденту «Правды» в Америке, в то время, о котором веду речь, Борис занимал какую-то заметную должность в «Комсомолке». Зимой 53-го мы часто виделись, хотя и должность была на виду, и карьера его ощутимо делалась. Он не был мне ни давним, ни близким другом, вообще не был другом, пожалуй, — просто приятелем, обстоятельства свели нас, и мы приглянулись один другому. Если бы той зимой 53-го Борис не поддерживал со мной отношений, я бы не то что не почувствовал себя уязвленным — вовсе не заметил бы этого. Но он поддерживал, и не просто поддерживал — охотно встречался со мной, зазывал к себе, шумно, искренно (той зимой, если из сегодня оглянуться, больше, чем когда-нибудь после). И такое грех был бы не заметить.

Я направлялся в гости к Борису, дни, как говорилось, огромные, пустые, я вышел задолго до срока, мне назначенного, и шагал, конечно, пешком, чтобы скоротать время — зимой 53-го у меня редко возникала необходимость пользоваться транспортом. Приближаясь к Ильинским воротам, я размышлял свернуть ли мне направо, к площади Дзержинского, или следовать вперед, в сторону Красной площади, когда вывеска «Приемная» на боковой двери ЦК комсомола привлекла мое внимание. А что если попробовать?..

Вхожу (это в мыслях!), прошу пропустить в отдел печати (или сектор — как там у них называется?), весело, главное — весело, рассказываю: вот отслужил в Советской Армии, отгулял положенный отпуск и теперь рад бы в какую-нибудь молодёжную газету, рад, если куда-нибудь на Север, я последний год и служил за Полярным кругом. Риску никакого (это я уже себя убеждаю): скажут «нет» — так нет, а скажут «да» — тоже никто не погонит тотчас укладывать чемодан. Но очень хотелось услышать доброе слово, чтобы по плечу похлопали, и тут не только это, про кошку и доброе слово, тут ещё и такое же общечеловеческое почувствовать, что нужен (в наших, правда, обстоятельствах места, времени и образа действий доброе это желание часто оборачивалось уродливым плодом уродливого воспитания).

Боясь раздумать, я толкнул дверь и мимо вооружённых охранников в форме солдат внутренних войск прошел в тускло освещённую приёмную. Сержант, сидевший на выдаче пропусков, оказался покладистый: долго втолковывал мне, что ни в одном отделе меня не примут, пока я не изложу суть дела сотруднику приемной, однако в конце концов поддался моей уверенности в том, что отдел печати ждёт меня не дождётся — назвал телефон: ладно, хоть и не положено, позвоните — пусть закажут пропуск. Я влез в могучую, как караульная будка у городской заставы, деревянную кабину с внутренним телефоном, набрал номер. На другом конце скучным, усталым голосом отозвался какой-то цековский мужчина. Я бодро отрапортовал: так, мол, и так, молодой специалист демобилизовался из рядов Советской Армии, готов выполнить любое задание комсомола, хотелось бы зайти побеседовать о планах дальнейшей жизни. Мужчина нелюбезно молчал, дышал в трубку. Наконец, явно не разделяя обуревавшей меня радости от возможной встречи, скучно произнес: «А вы откуда звоните?» — «Из приёмной». Он оживился: «Ну, и что они?» — «В какомё смысле?» — «В смысле планов вашей дальнейшей жизни?» Я признался, что в приемной пока ни с кем не разговаривал. «А! Тогда сперва с ними, — мой собеседник совсем оправился, в голосе его послышалась вальяжная снисходительность. — Они, если сочтут, сами вас сюда направят». И положил трубку. «Я же говорил, — почти посочувствовал сержант, сидевший на выдаче пропусков. — Ну, да тут быстро: видишь, очереди нет. Давай хоть прямо к начальству» — и показал мне на дверь против его окошка.

Начальство (зав. приёмной, или ещё какое-то) оказалось маленькой, худой женщиной; темно-синий пиджачный костюм и пальто в накидку (мерзла она, должно быть, очень уж маленькая, худая), на ногах белые фетровые бурки, отделанные коричневой кожей (тогда даже некоторым образом модно было ходить в таких — изготовлялись на заказ). Эти бурки с отворотами, мощно стоявшие вместе с всунутыми в них тонкими, девичьими ногами под письменным столом, с порога бросались в глаза вошедшему: приближаясь к столу, я поневоле осваивал наружность владелицы бурок снизу вверх, пока не добрался до усталого, бледного лица, накрытого коротко подстриженными в кружок светлыми, прямыми волосами. Я вдохнул побольше воздуху, норовя напитаться необходимой мне бодрой уверенностью, и с веселым возбуждением выкрикнул первые приготовленные фразы. Женщина в бурках, глядя мимо меня, ждала, пока я подойду, и, когда идти мне дальше было уже некуда и я остановился у самого ее стола, перебила мои радостные возгласы коротким приказом: «Билет». Я, с первого шага к ее столу чувствовал, даже не по усталому лицу женщины, а по всему этому пасмурному воздуху, заполнявшему помещение, что мой энтузиазм ее не заражает, и пытался наскоро сочинить что-то более приподнятое, убедительное, уже уверенный, что и более убедительное ни в чем ее не убедит. «Билет, говорю, билет ваш комсомольский», — сердито и нетерпеливо повторила женщина в бурках. Я умолк и положил перед ней книжечку в потертой красной корочке. Она привычно отвернула корочку, кольнула взглядом фамилию, перелистала страничку, другую — уплачены ли членские взносы, быстрым привычным движением, будто торопясь от него избавиться, бросила мне билет: «Зачем пришли в ЦК?» У меня уже не хватало сил на радостное возбуждение. Я начал скучно строить фразу, она снова меня оборвала: «Почему не устраиваетесь на работу общим порядком?» Это был самый коварный вопрос: упаси Бог пропустить в свою речь хотя бы намёк на то, что и для меня, и для сидевшей передо мной женщины было очевидно.

В душе я уже корил себя за глупость, за наивные мечты, за необдуманный поступок: ни на что я уже не надеялся в этом сером здании — мне бы ноги унести отсюда. Я пробормотал что-то об уставе, о праве каждого комсомольца обратиться «вплоть до ЦК ВЛКСМ»... Чем больше я сдавался внутри, тем глубже она меня понимала — она как бы заполняла пустоты в оставленных мною местах. Она поднялась за столом, маленькая, как воробей, тоненькая, в наброшенном на плечи — подобие шинели — сером пальтеце, в своих больших бурках, которые я в эту минуту не видел, но которые отчего-то все время, пока длился разговор, держал в уме. Она выпрямилась, маленький тонкий рот ее, подрагивая от гнева, съезжал на сторону, она мелко покусывала губу, возвращая его на место. Она произнесла, чеканя каждое слово: «Запомните: комсомол вам не биржа труда». Спросить бы: вам — мне, или вам — нам? Да кто бы посмел в ту пору?..

... «Ну, бери кувалду, пойдем клиренс обивать!» — весело приветствовал меня Борис. Теперь, когда едва не у всякого собственный автомобиль, словцом «клиренс», означающим расстояние от днища кузова до земли, никого не удивишь, но в ту пору это была профессиональная танкистская шутка. «Бери кувалду, иди клиренс обивать», — говорили старослужащие новичку, и бедолага, волоча тяжелый молот, ходил вокруг машины, отыскивая этот чертов клиренс, который, вишь, так забросало грязью, что приходится обивать. Во время войны Борис был танкистом, осколком вышибло ему локтевой сустав, одна рука была согнута и сильно короче другой. Он потащил меня в кухню, налил в стакан водки: «Ну, обили!» Я сразу захмелел, но мне необходимо было захмелеть ещё больше, чтобы унять гнев, стыд, страх, смешанные во мне и меня переполнявшие. Я рассказал Борису про своё посещение ЦК. Он слушал внимательно, навалившись грудью на стол, обхватив ладонью большой, даже слишком большой, нарушавший правильность лица лоб. «Ах, беда, беда!» — проговорил он, но только позже, вспоминая эту встречу, я понял, что эту «беду, беду» он выдохнул вовсе не о моей беседе в ЦК. Но это потом, когда все было позади, — до позади же оставалось пять дней всего.

Через пять дней тот же вечерний час застанет меня на Бульварном кольце, на пересечении его со Сретенкой, за которым начинается спуск к Трубной площади. Тысячи людей, охваченные страстным порывом взглянуть на труп того, кому три десятилетия принадлежали душой и телом, бросятся в тот вечер к Колонному залу. Здесь, от Покровских ворот вниз по Бульварному кольцу для них проложат первый маршрут. Спуск к Трубной площади станет роковым: толпа, все плотнее скапливающаяся у Сретенских ворот, будет проталкивать тех, кто впереди, сквозь узкие проезды вдоль трамвайных путей на этот проклятый спуск, чтобы там настигать их и втаптывать в землю, и ложиться рядом с ними под ноги лавины, катящейся следом. У Сретенских ворот, где каждый двигался подобно зернышку, сдавленному мельничными жерновами, меня поразит не давка, хотя уже и ребра потрескивали, не отчаянные крики, вдруг раздававшиеся в людской гуще, я вместе со всеми отдамся страшному водовороту, следя лишь за тем, несет ли он меня хоть несколько вперед или, швыряя от стен домов к решетке бульвара, возвращает в итоге на прежнее место, всё такое же далекое от желанного спуска на Трубную площадь, — меня поразит, что ноги мои вязнут в странной, точно разлитой на земле повыше щиколотки, неподатливой массе. Не сразу мне удастся найти просвет, чтобы глянуть вниз и понять, что это толстый слой свалившихся и сдернутых с ног тысяч людей галош: вот тогда мне вдруг мучительно захочется выбраться из этой человеческой гущи. Я буду уже на углу Сретенки (два десятка шагов до роковой воронки вдоль трамвайного пути), когда следующая по улице легковая машина попробует рассечь толпу поперек и проехать в нужном направлении. (Старики рассказывали: в прежние купеческие времена лихие господа, отгуляв почти до рассвета в ресторанах, нанимали извозчиков и отправлялись в определенное место на берегу Москвы-реки смотреть, как крысы из продовольственных складов, насытившись за ночь, шествуют к воде — пить. Крысы стекали к берегу сплошным потоком, и горе было удальцу, вздумавшему прорваться в коляске сквозь эту массу, — серый поток вдруг вздыбливался волной, слышалось отчаянное ржание лошади, крики людей — и через несколько минут, точно не было ничего, — опять ровный сплошной поток.) 6-го марта на пересечении Сретенки и Бульварного кольца я увижу: десятки рук поднимут, подхватят автомобиль, пожелавший пробиться сквозь протискивавшуюся к гибельному спуску массу, машину понесет над толпой куда-то вбок, она накренится, из открывшейся дверцы с воплем вывалится человек, пассажир или водитель... Не знаю, что было дальше, толпа, пожиравшая автомобиль слегка раздвинется прямо передо мной, на мгновенье всего, но я успею вынырнуть из жерновов, несколько секунд поработаю плечами, кулаками, локтями — и вдруг окажусь в стороне от общего движения. Оно еще будет задевать меня своим краем, но уже не подхватит, не увлечет за собой без моей воли. Я возьму правее и скоро поверну в перегороженный военными грузовиками переулок. Здесь, очухиваясь понемногу, потирая бока и подсчитывая оторванные пуговицы, обретут убежище граждане обоего пола, как и я, не обладавшие должной твердостью и самоотвержением, а посему вынужденные расстаться с мыслью отдать последний поклон трупу вождя. Но это — пять дней спустя.

А в полночь 1 марта я, совсем пьяный, вышел от Бориса Стрельникова, помахал рукой и уселся в услужливо подкатившую левую «Победу». Водитель был пожилой, с солидным полным подбородком, в хорошем пальто с каракулевым воротником и в полувоенной фуражке: начальство возит, угадывалось без труда. Мы только повернули на Садовое кольцо, как замигали светофоры, засвистели милиционеры, которых вдруг оказалось очень много, водитель резко затормозил: «Уж не сам ли едет!..» - произнёс с почтением. Мы стояли долго, минут десять, водитель от нечего делать завёл со мной беседу, поведал с тихим смешком, что хозяин у него, хоть и важный начальник, а шутник. Вот только что он, водитель, вёз его из дома, после отдыха, обратно на службу, на перекрёстке увидели двоих, один в беретке, на другом кепи меховая («ты таких и не видел»), хозяин говорит: «Вон, погляди, Петрович, говорит, картузы заграничные, а головки еврейские. Скоро, говорит, обрежем им, говорит, головки. Обрежем, говорит, Петрович?». Водитель солидно посмеялся, повернулся ко мне, приглашая последовать его примеру, я покорно улыбнулся и кивнул головой. С Арбата наперерез через Садовую вырвался кортеж тяжелых черных машин с ярко включенными фарами, заливистые клаксоны взрезали ночь, милиционеры еще быстрее забегали туда-сюда, засвистели еще протяжнее. Машины, одна за другой, промчались перед нашим ветровым стеклом, до ощутимого сжимая воздух, как выпущенные из орудия снаряды. «Фююить... — слегка присвистнул мой солидный водитель. — Ни хера себе уха! Куда же это они?..» Знать бы — куда!..

Знать бы, куда!..

Уже наступило 2-е марта.
Tags: Россия, тексты, террор
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments