Евгения Соколов (jennyferd) wrote,
Евгения Соколов
jennyferd

Categories:

ИЗ ФРЕНДЛЕНТЫ

Оригинал взят у lactoriacornuta в Александр и Лев Шаргородские Шапиро и Дун.

Дун был вьетнамец, а Шапиро – ясно – еврей. 
Оба были беженцами, только Дун приплыл на корабле, а Шапиро прилетел на самолете. Причем, Шапиро привез мебель с собой, а Дуну деньги на мебель дали. И не успел он ее расставить, как у него в далеком городе Хошимин умирает тетушка. Тетушку звали Тхай, ей было за девяносто, она знала Хо Ши Мина еще молодым и, говорят, не перенесла переименования города.
- Если б вы знали, в честь кого его переименовали, - говаривала тетушка Тхай, - вы б умерли.
Вот она и умерла…
А надо сказать, что это была любимая тетушка Дуна, она была ему вместо матери, и поэтому Дун решил сжечь свою мебель.
Да, такой обычай у вьетнамцев: если умирает любимый человек, будь любезен – сожги мебель. В знак уважения, что ли?.. Не знаю…
И Дун решил.
Как узнал Шапиро, что Дун собирается спалить мебель, - не знал никто. Известно только, что когда Дун зажег спичку, в дверях дуновской квартиры появился Шапиро.
- Моисей Шапиро, - представился он, - беженец из Риги. Вы тоже, кажется, бежали?
- Да, - ответил Дун, - мы бежали…
- Ну и как, - спросил Шапиро, - что вам там разрешают брать?
Дун не понял.

Сколько можно взять фотоаппаратов? – уточнил Шапиро.
- Простите, - сказал Дун, - я плохо понимаю по-английски. Вы можете повторить?
- Мебель разрешают? – спросил Шапиро. – Нам разрешают! И я думаю – специально. Потому что, знаете, что приходит из мебели? – он раскрыл сумку и достал оттуда какой-то обломок. – Вот что приходит из мебели!
Дун покачал головой.
- У меня был «Версаль». Что осталось от «Версаля»? Я могу это расставить? – он подбросил кусок дерева вверх. – Раньше мы этим топили печь. У нас была голландская печь, белый кафель. Ответьте мне, этим можно топить?
Он протянул Дуну обломок.
- Нет! Потому что это сырое. А это была сказка. Но сначала ее покурочили на родине, потом она гнила в Триесте, затем качалась в трюме, и, наконец, мне пришли три кубометра югославских дров. Я могу их расставить в квартире?
- Нет, - сказал Дун.
- Правильно, - заметил Шапиро, - а вы жжёте мебель.
- У меня умерла тетушка, - сказал Дун.
- Я знаю, - ответил Шапиро, - но, во-первых, мои соболезнования, во-вторых, - не надо устраивать пожара.
- А обычай? – спросил Дун.
- Насколько я знаю, - возразил Шапиро, - вы должны избавиться от мебели, но не обязательно сжечь…
- Желательно, - сказал Дун.
- Но не обязательно?!
Дун задумался. Он вспоминал обычай.
- У меня тоже была тетя, - сказал Шапиро, - тетя Хася. Вы знаете, что такое еврейская тетя? И она умерла… Но если б я вздумал сжечь свою мебель, она бы перевернулась в гробу…
- Вы не вьетнамец, - сказал Дун, - вам трудно понять этот обычай, он сохраняет народ. Я должен сжечь мебель…
- А где же здравый смысл? – спросил Шапиро. – Вам больше денег на мебель не дадут. И вы будете спать на полу и есть на полу, вы понимаете?
Дун, видимо, не понимал, потому что он спросил:
- А у вас есть обычаи?
- Масса, - ответил Шапиро, - но, во-первых, я их не придерживаюсь, а во-вторых, - не знаю.
- Это плохо, - сказал Дун.
- Я знаю, - сказал Шапиро, - если хотите, я и языка своего не знаю. И истории. Ничего я не знаю. Знаю только, что я еврей.
Это заявление не произвело на Дуна никакого впечатления.
- Вы знаете, кто такие евреи? – спросил Шапиро. – Они дали миру Эйнштейна…
- Я не знаю Эйнштейна, - сказал Дун, - но евреев я знаю.
Шапиро удивился.
- Как это вы не знаете Эйнштейна? – спросил он.
- Не знаю, - ответил Дун, - а что он сделал?
Шапиро запнулся. Он прекрасно знал Эйнштейна, но как-то никогда не задумывался, что же он сделал.
- Он совершил переворот, - сказал Шапиро и на всякий случай добавил: - в науке… Разрешите, я сяду.
Шапиро сел и стал разглядывать мебель. Она была довольно простая, без всяких там украшений и инкрустаций, но и такую ему было жалко…
- Красивая мебель, - сказал Шапиро, - как у вас рука поднимается…
- Я тетю любил, - сказал Дун.
- Все любят тетю, - протянул Шапиро, - но никак не связывают ее с мебелью. Какой-то странный у вас обычай. Раньше к фараонам в могилу жен клали, воинов – теперь не кладут. Надо менять обычаи… Скажем, не сжигать мебель, а продавать… Сколько бы вы за нее хотели?
- Не могу, - сказал Дун, - если б я тетю не любил, тогда другое дело, а я тетю…
- А, черт! – сказал Шапиро. – Раз уж вы так любили тетю – жгите! Пусть горит она синим пламенем. Жгите мебель! Но не эту…
- А какую? – спросил Дун.
- А вот эту, - ответил Шапиро и протянул Дуну обломок. Три кубометра. Югославский гарнитур «Версаль». Красота необыкновенная. Жечь так жечь, а?
Дун опять задумался.
- Это же не моя, - сказал он.
- Боже мой, - ответил Шапиро, - да разве тетя знала, какая у вас была мебель? Да ваша мебель по сравнению с этой – тьфу. Вы посмотрите, что вы жечь будете!
И Шапиро протянул Дуну несколько фотографий.
- Для таможни делали. 17 предметов. Красное дерево. Ручная работа. Инкрустация. Стиль – Людовик четырнадцатый. Это же мечта – сжечь такое. Уверяю вас, тетя будет довольна… Жгите на здоровье, а я вашу возьму…
Дун задумался в третий раз.
- Он еще думает, - удивился Шапиро, - да какая тетка могла бы мечтать, чтоб в честь нее сожгли такое… Императорские тетки – и то не мечтали. И потом – это удобнее… Дрова! Только кидай в топку. А ваш шкаф ни в одну топку не влезет, я уже не говорю о диване…
Дун крутил в руках югославский обломок, переводил взгляд на фото, опять на обломок…
- Вы не верите, что этот кусок был когда-то мебелью? – спросил Шапиро. – Так я вам докажу. Если постараться, из этих щепок можно даже кое-что собрать, например, стул. Давайте поедем и соберем из них стул. Но если вы его соберете, вы просто не сможете его сжечь, так он будет красив. Да, да, с таким развитым чувством прекрасного, как у вьетнамцев, вы его не спалите!..
Поэтому лучше сжечь так… Вы меня понимаете? А то я не уверен в своем английском.
- Я вас понимаю, - сказал Дун, - но обычай требует сжечь мою мебель…

Так считайте, что она ваша, - ответил Шапиро, - я ее вам дарю. Весь гарнитур. А вы мне ваш. И все. И дружба народов, идет?..
Дун опять стал сравнивать фото и щепку.
- Не сравнивайте, - сказал Шапиро, - они не похожи. Разве сосны в лесу похожи на сервант, который делают из них, или на тумбочку, а?..
- А если он не сгорит? – вдруг спросил Дун.
- Почему? – удивился Шапиро. – Чтоб не сгорело красное дерево?
- Вы же говорили, что оно сырое, - напомнил Дун. – Вдруг оно не загорится?
- А на что бензин? – спросил Шапиро. – Обычай бензин допускает?
- Не знаю, - сказал Дун.
- Значит, допускает. Если мы его оросим бензином – он сгорит в момент. Причем бензин за мой счет.
Неизвестно, что подействовало, может последний довод. Они пожали друг другу руки, и Шапиро пригласил Дуна в кафе.
- Кофе или чай? – спросил Шапиро.
- Чай, - сказал Дун.
- И я – чай… В России я пил кофе. Мне на сердце наплевать было… А здесь хочется пожить подольше…
Он заказал два чая с лимоном.
- Вы знаете, кем я был в России? – спросил Шапиро.
Дун не знал.
- Всем! – сказал Шапиро. – Несмотря на то, что я еврей. Вы слышали, кто такие евреи?
Почему-то Шапиро казалось, что вьетнамцы не должны знать, кто такие евреи…
- Ах да, я вас уже спрашивал… Так вот у меня было все: квартира, машина, дача, катер и куча свободного времени. У меня были собака и кольцо, которое носила Екатерина… Все я имел, кроме воздуха. Мне было нечем дышать. И вот, я все бросил – и я тут, и я дышу полной грудью. Вы считаете, что я дорого заплатил за это?
Принесли чай, и Шапиро, не дожидаясь ответа, продолжал:
- Недорого! Что у меня здесь – ничего! И я хожу веселый. А там я носил кольцо Екатерины, и мне хотелось плакать. Меня там понимала только собака, хотя я никакой не философ. Думаю, вы это заметили. И советовался только с собакой. Клянусь вам, она давала мне дельные советы, они были написаны в ее глазах.
Если б не она, я бы уехал лет на пять раньше. Но я знал, что они ее не выпустят, а покинуть ее я не решался. Они ее-таки не выпустили. Вы не поверите – я не вспоминаю ту землю, но собака мне снится. Она плакала в аэропорту. Она знала, что мы больше не увидимся…
Если б вы знали, как нас обобрали. На таможне они раздели мальчика. Надо быть идиотом – какой еврей спрячет что-нибудь на сыне?! Я им этого никогда не прощу. С Беллы сняли серьги. Свадебный подарок. Подонки! Все это было ужасно… А вы как добирались? Тоже самолетом?..
- Мы плыли, - ответил Дун.
- На пароходе?
- Сначала на пароходе. Потом на плоту.
- Как это на плоту?
- Так, - сказал Дун, - пароход утонул.
- Утонул? – ужаснулся Шапиро. – Почему утонул?
- Шторм был, - сказал Дун, - не выдержал. Да и плот потом развалился.
Дун отхлебнул чаю. Шапиро смотрел на него огромными черными глазами и молчал. С ним это случалось редко.
- А как же люди? – спросил он.
- Тринадцать человек добралось, - сказал Дун, - меня выловили на второй день…
Шапиро замолчал снова.
- Вы их ненавидите? – спросил он.
- Я их ненавижу, - спокойно ответил Дун.
Шапиро посмотрел на его худое тело, и ему показалось, что Дуну холодно.
- Вам надо согреться, - вдруг сказал он, - сейчас мы сообразим.
Шапиро подозвал официанта.
- Бутылку водки и два бифштекса, - попросил он.
- Я вегетарианец, - сказал Дун.
- Вам необходимо мясо, – сказал Шапиро, - посмотрите на себя – кожа да кости!
- Не могу, - сказал Дун.
- Маленький кусочек!
- Нет, нет, только не мясо.
- Тогда рыбу?
Дун замахал руками.
- Фаршированную! – уточнил Шапиро. – Вы только попробуйте!.. С хреном!
- Спасибо, - сказал Дун.
- Что ж вы едите? – спросил Шапиро. – Воздух?
- Бобы, - сказал Дун, - и немного зелени, неважно какой.
- Мясо, водку и траву с бобами, - произнес Шапиро. – «С ними сложнее, чем с кошерными»,  - подумал он и продолжал: - Вы извините, что я вам всякую ерунду рассказываю про таможню и все такое… Кто бы мог подумать, что вы вплавь добирались…
Он вдруг представил, что если бы и он должен был добираться вплавь – он бы остался там… Хотя бы потому, что он не умеет плавать.
Нет, нет, если б вплавь – многие бы евреи остались… Так можно и прикрыть эмиграцию. И даже очень спокойно. Они скажут: «Ради Бога, уезжайте, мы ничего не запрещаем, мы ничего не имеем против, но вплавь… Как в братском Вьетнаме».
И все. И никто бы не поплыл, хотя многие умеют… Только от одной этой мысли Шапиро похолодел.
А водку не приносили.
- Вы любите эту страну? – спросил Шапиро.
- Я жизнь люблю, - ответил Дун, - а здесь можно жить.
- А некоторых евреев назад тянет, - сказал Шапиро, - это потому, что они вплавь не добирались. Да, да, когда бежишь с мебелью, иногда тянет. Но вы знаете, даже с мебелью уезжать тяжело, честное слово… Ощущение, что умираешь. У вас не было такого?
- У меня было ощущение, что я тону, - сказал Дун.
Шапиро тонул один раз, в третьем классе, в бассейне, на глубине 1,5 метров, но и этого ему было достаточно, чтобы понять Дуна.
Наконец принесли водку, и Шапиро быстро разлил.
- Лехаим! – он поднял рюмку. – «За жизнь!» Лучшего тоста я не знаю.
Он выпил залпом, а Дун пригубил и поставил на стол.
- Извините, - сказал Шапиро, - «за жизнь» надо пить до дна.
- У меня язва, - сказал Дун.
- У меня – две, - сказал Шапиро.
Дун стоически осушил стопку.
- Сколько, кстати, во Вьетнаме евреев? – спросил Шапиро.
- Мало, - сказал Дун, - очень мало…
Ну примерно?
- Человек восемь, - сказал Дун.
- Антисемитизм есть? – осторожно поинтересовался Шапиро.
- Нет, - ответил Дун, - антисемитизма нет.
За великий вьетнамский народ! – прокричал Шапиро. – Чтобы вы никогда не тонули!Он опрокинул рюмку. Дун опять отпил маленький глоточек.
За великий вьетнамский народ извольте до дна, - сказал Шапиро.
Дун послушно выпил.
- Я бы, наверное, мог жить во Вьетнаме, - сказал Шапиро, - конечно, до прихода дедушки Хо… И обычаи у вас хорошие… Жечь мебель в честь тети… Нет, в этом что-то есть.
Мы и в честь дяди жжем, - вдруг сказал Дун. И Шапиро понял, что с водкой он перестарался.
- У нас много обычаев. Есть обычаи – есть народ. Нет обычаев – нет народа. Это плохо, что обычаев вы не знаете… Это нехорошо.
Дун взял бутылку, разлил и, глядя на Шапиро, сказал:
- Лы-ха-им! Правильно? Лехаим, - поправил Шапиро.
Все равно. Очень похоже на вьетнамский, - и добавил: - Хочу выпить за евреев. Спасибо, - поблагодарил Шапиро, - в следующий раз. Он жалел, что заказал водку.
- За евреев сейчас! – настаивал Дун. – Ты меня уважаешь?
Шапиро даже вздрогнул от неожиданности.
- У-уважаю, - сказал он, - но только не до дна…
- Именно до дна, - произнес Дун, крикнул «лы-ха-им» и выпил.
И Шапиро тоже. Такой тост он пропустить не мог…</p>

После тоста за евреев начали происходить странные вещи.

Сначала вегетарианец Дун съел все мясо Шапиро, а Шапиро, как козел, жевал траву и закусывал бобами. Потом Дун заказал сам себе бобы, а Шапиро – кошерную телятину. И опять Дун съел мясо, а Шапиро снова жевал траву. И, наконец, Дун признался Шапиро, что Хо Ши Мин был еврей. Шапиро протрезвел.
- Быть не может, - сказал он.
- Говорят, - ответил Дун, - не знаю…
Домой Шапиро вез Дуна на такси. Он чувствовал себя виноватым. Он заставил Дуна пить водку и довел человека до того, что тот стал есть мясо… А это для вегетарианца то же, что для еврея – свинина в Новый год. Дома Шапиро уложил Дуна на тахту, накрыл верблюжьим одеялом, а сам сел в кресло и стал думать… Он думал об обычаях, о своем деде Шлойме и о тете Хасе. Он вспомнил, как дедушка Шлойме каждую субботу смотрел на луну и шептал какие-то загадочные слова, а потом говорил: «Гут шабес», - и  все отвечали: «Гут шабес». И как тетя Хася постилась каждый Судный день, а он ел, как волк, потому что всегда любил поесть, и тетя Хася никогда не упрекала его…
Он думал, почему евреи плакали на свадьбах, может, потому, чтобы не спугнуть свое еврейское счастье? И почему мальчикам делают «бармицву» в 13 лет, а не позже… И почему ханукальные свечи надо зажигать так, а не иначе, и почему носят ермолку, и накрываются талесом…
Он не знал «почему?», он не знал всего этого, но он понимал, что где бы ты ни жил, в Крыжополе или Париже, в Японии или на Мадагаскаре, и какой бы у тебя ни был цвет, пусть даже синий, и какой бы формы ни была у тебя голова - даже коническая, и глаза – круглые или раскосые, но если ты каждую пятницу, когда взойдет луна, шепчешь таинственные слова, а потом говоришь: «Гут шабес» и все отвечают: «Гут шабес», и если ты носишь ермолку, даже когда играешь в футбол, и постишься в Йом-Кипур, даже если тебе очень хочется кушать, - ты остаешься евреем. И остается народ твой.
А Шапиро очень хотелось, чтобы его народ оставался еще долго-долго.
Как, впрочем, и вьетнамский. Зачем ему исчезать? Дун спал спокойно. Никогда пьяные в России так спокойно не спят. Он не матерился, не храпел, не сопел, а спал, как ребенок, и лицо у него было, как у ребенка. А глаза – еврейские. Шапиро часто говорили, что у него греческий нос.Раз у еврея может быть греческий нос, почему у вьетнамца не могут быть еврейские глаза? Шапиро заснул в кресле…

Ему снилось, что он плывет в Балтийском море и рядом плывет его мебель. И не видно берега, и нет сил. И тогда он взбирается на сервант и плывет на серванте  и прямо на серванте, в окружении кресел и тахты, вплывает в нью-йоркскую гавань. И все евреи тоже плывут – кто на чем. Кто на фото-ружье, кто на ковре, а один – прямо в палехской шкатулке с изображением Ленина. И его не хотят впускать, потому что раз он приплыл в такой шкатулке, значит, он коммунист.
Шапиро в ужасе проснулся. Перед ним стояла мебель Дуна. Дун мерно посапывал. За окном было нью-йоркское небо.
Шапиро стало хорошо…Ему приснилась тетушка Тхай и тетя Хася. Они гуляли по берегу залива и о чем-то говорили по-еврейски. Они говорили о том, что хорошо бы сегодня спечь штрудель, но нету изюма…Шапиро проснулся. За окном было светло. Дун спал. Шапиро поехал домой – там уже был переполох. Все думали, что его убили в Сентрал-парке. Он забыл им позвонить……Дун спал два дня. Наконец он проснулся. Рядом с ним высился штабель югославских дров, сверху лежали спички, в стороне стояла банка бензина. Шапиро сидел в углу.
Вам лучше? – спросил он.
- Мне хорошо, - сказал Дун.
- Я принес вам «Тагомет». Самое хорошее лекарство от язвы.
- Мне ничего не болит, - сказал Дун.
Тогда давайте жечь. Они вынесли дрова на пустырь, облили их бензином и подожгли.
Высокое пламя освещало их лица. Они молча смотрели на огонь, и искры летели в вечернее небо. Скоро все было кончено.
- Дун, - сказал Шапиро, - вы поможете мне спустить мебель?
- Конечно, - ответил Дун. Часа полтора они таскали вещи с третьего этажа Дуна во двор и здорово устали. Наконец вся мебель стояла внизу.

Они присели, и Шапиро угостил Дуна «Честерфильдом». Стало совсем темно. В жаркой ночи светились только их сигареты.
Хорошо жить на свете, - сказал Шапиро. Затем он встал, подошел к шкафу и поджег его. Затем он поджег стол, а после этого – стулья. Мебель горела великолепно.
- Что вы делаете? – спросил Дун.
Шапиро внимательно посмотрел на Дуна.
- Вы думаете – только у вас была любимая тетя? – сказал он…

Tags: Шаргородские, тексты
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments