Евгения Соколов (jennyferd) wrote,
Евгения Соколов
jennyferd

Categories:

Facebook, Лиза Юдин.
Из "Треугольного альбома".


В маленьком украинском местечке произошла трагедия. Дочь православного священника влюбилась в сына раввина. И он в неё тоже. Да-да, трагедия. Это только в концерте у Ефима Александрова Ицик женился, Марусю какую-то там в жены взял... И всё село радостно гуляет на свадьбе. В жизни это была трагедия, закончившаяся изгнанием молодых из семей. Раввин сидел по сыну «шиву», как полагается по умершему. Священник дочь проклял и больше никогда в жизни не вспоминал даже её имя. Молодые уехали в большой город, буквально, в чём стояли, и там начали новую жизнь. Работали, учились, работали. Через два года у них родилась двойня: мальчик и девочка. Мой брат и я.

Нам было лет по двенадцать-тринадцать, когда отец пришёл с работы в каком-то необычно взволнованном состоянии. Надо сказать, что человек он был очень спокойный, рассудительный, вывести его из себя было почти невозможным делом. Они долго шептались на кухне с мамой, а потом объявили нам с братом, что завтра к нам приедет гость. И гость этот очень важный – старшая сестра отца, т.е. наша родная тётка. Родная тётка! Для нас это было также неожиданно и необыкновенно, как если бы сказали, что к нам собралась какая-нибудь звезда экрана или эстрады...

Мы росли среди соседей, одноклассников, родительских сослуживцев. Отсутствие обширной семьи особо не волновало. Только летом все разъезжались по бабушкам-дедушкам, а мы слонялись по опустевшему двору или ехали в пионерлагерь. Мы уже давно не цеплялись к родителям с вопросами на эту тему, знали, что в нашей семье с родственниками – проблема. И особо, как я уже сказала, не переживали. На «нет» и суда нет.

И тут объявилась какая-то тётя. Мама помчалась на рынок и в магазин. Папа стал названивать бабушке своего приятеля. Она была тоже родом из местечка, соблюдала еврейские традиции, блюла кашрут и была столь любезна, что часа два «просвещала» папу, что и как приготовить к приёму гостьи.

Родители хлопотали весь вечер на кухне. Мы с братом убирали в квартире и никак не могли взять в толк, к чему такая суматоха? Почему нельзя просто накрыть стол, как всегда, когда приходят гости? Положить на одну тарелку сыр и колбасу, заправить любимый салат из редиски с зелёным луком сметаной, наделать голубцов и нажарить рыбы?!

Надо сказать, что родители наши, изгнанные из своих религиозных семей, были обыкновенными советскими служащими. Жили от зарплаты до зарплаты, стояли в очередях, записывались на стиральную машину и ездили в отпуск по путёвкам от месткома. По воскресеньям папа читал «Советский спорт» и «Огонёк», мама листала «Работницу», вырезала из неё рецепты, выкройки и всякие мудрые советы.

О своей причастности к еврейству мы с братом никогда не задумывались. Знали, что папа – еврей, мама – украинка. Ну и что? У моей лучшей подружки Нинки мама – русская, папа – татарин, а лучшие друзья родителей – тетя Наида и дядя Витя. Короче, национальные вопросы нас тогда не волновали никак. Не волновали они и наших родителей. По крайней мере, об этом никогда не говорилось...

И вдруг приезжает какая-то тётя. И надо готовить какую-то особую еду какими-то особыми способами. Тётю звали Дора, и была она лет на десять старше отца. Симпатичная, высокая, статная со жгуче-чёрной косой, собранной на затылке в узел. Как потом оказалось, она – единственная из семьи все эти годы тайно поддерживала связь с опальным братом и теперь собиралась уезжать в какой-то Израиль. Уехать, не повидав хоть раз родных племянников, она не могла...

Вся мамо-папина двухдневная возня на кухне оказалась напрасной. Продукты и посуда всё равно были некошерными. Тётя Дора привезла с собой пироги с капустой и яйцами, пила с ними чай и больше ни к чему не притронулась. За столом сидели долго. Мама потом ушла к приятельнице, чтобы дать папе с сестрой вдоволь наговориться. Нас с братом не гнали, мы слушали. Открытий, сделанных тогда, хватило нам на долгие годы. Разобраться что к чему, разложить в голове и в душе по полкам.

Мы узнали, что разница между людьми разных национальностей всё же есть. И советский человек – это не национальность, а место проживания. И мы узнали, что отец оторвался от корней, а это плохо. По крайней мере, именно так выговаривала ему тётка. И дело даже не в том, что отец женился на нееврейке, а в том, что дети растут без Господа в душе. Отец возражал, пытался что-то говорить о дружбе народов, о всеобщем равенстве, но явно проигрывал сестре в силе и красноречии. Спустя много лет мы поняли: он проигрывал в силе убеждений. Его убеждения были приобретёнными, её – впитанными с молоком матери.

В какой-то момент, в пылу особо яростного спора, они перешли на непонятный язык. Мы с братом от удивления чуть со стульев не свалились. Что это? Заметив наши раскрытые рты, тётка прервала тираду и сказала, что это идиш – родной язык евреев. Ещё одно открытие. Мы впервые услышали, что у евреев есть свой язык, и наш папа умеет на нём говорить.

Поздним вечером гостья уехала. Отец ещё долго сидел за столом, подперев голову руками, и, как сейчас мне кажется, глаза у него были на мокром месте...

До своего отъезда в Израиль тётя Дора приезжала к нам еще несколько раз. И общалась больше уже не с папой, а с моим братом. Почему она выбрала его, а не меня, хотя брат – копия мама, а я похожа на отца, осталось загадкой.
После её отъезда, внешне в нашей жизни, как-будто ничего не изменилось. Но только внешне. Зёрна, посеянные в душе моего брата во время их разговоров, начали давать всходы. Брат стал задавать вопросы. Сначала отцу, а потом он подружился с одной еврейской семьей, где были верующие дедушка и бабушка, там он мог получить более исчерпывающие ответы.

Я увлечение брата в ту пору не разделяла. Мне было некогда. Несчастная любовь к десятикласснику соседней школы лишила меня покоя, а ещё учёба, общественная работа, изостудия, волейбол...

Всё началось, когда в нашем доме появился Шолом-Алейхем. Кого ещё можно было тогда достать?! Я вполне возможно ещё бы долго до него не добралась, если бы не привлекло само необычное звучание фамилии автора. А, узнав, что в переводе на русский язык словосочетание обозначает «Мир вам», была потрясена и схватилась за книгу. Первая вещь, прочитанная мною, – повесть «Стэмпеню». Еврейское местечко. Еврейские бродячие музыканты.

Я заболела. Глотала страницу за страницей. И мне так хотелось поделиться. С кем? Понятно, с братом. Но этого было так мало. И я, с юношеской восторженностью и увлечённостью, ещё переживая романтическую любовь Стэмпеню, рыдая над «Тэвье-молочником» и хохоча над приключениями Менахема-Мендла, уехавшего в Егупец и, как потом выяснилось, наделённого юмором и неудачами самого Шолом-Алейхема, приставала к друзьям-сверстникам: «Прочитайте. Не пожалеете». Читали, но ничего особенного не видели. Не проникались. Того захватывающего мира, который видела я, мои друзья не видели, а без этого в произведениях Шолом-Алейхема нет ничего особенного, за что его можно было бы так уж любить. Почему не чувствовали? Ведь я же проникаюсь красотой русской или зарубежной классики...

И тогда я опять вспомнила тетю Дору. И её давнишний разговор с папой: «От корней оторвался...» Для того, чтобы приобщиться к этому миру, надо вызвать к жизни то, что называется еврейской душой, у кого она есть, конечно. И это не имеет никакого прямого отношения к пятой графе в паспорте – примерно так объяснили мое понимание и непонимание других новые друзья моего брата. А затем была книга Леона Юриса «Эксодус». Она пробудила во мне интерес к иудаизму, желание познать все грани веры такого необыкновенного народа, как евреи... Не могу в точности передать свои чувства, но, наверное, во мне таки проснулась еврейская душа. Ах, как меня тогда это зацепило и мучило... Еврейская душа от папы. А от мамы? Моей любимой замечательной мамочки?

Ответить на этот вопрос не мог никто. И после долгих размышлений я ответила себе сама. Только уже после смерти отца, когда моя украинско-советская мама, прожив с еврейско-советским папой без малого пятьдесят лет в любви и согласии, похоронила его, как хоронили всех в советские времена, позвала народ на поминки, где давали кутью, а потом семь дней сидела на полу в надрезанной у ворота кофте...

Господь един, и значит, ему было так угодно. Такая вот смесь. Я ни в коем случае не претендую на правильность своих суждений, но я с этим живу.
В шестнадцать лет мы получили паспорта. И стали «инвалидами пятой графы». Дома этот вопрос даже не обсуждался. Брат сказал:
- Мы записываемся евреями.
- Ваш выбор. Ваше право, - ответили родители.
В школе ничего не изменилось, а вот на первом курсе института мы на своей шкуре впервые испытали антисемитизм. В колхозе, куда нас пригнали на картошку, колхозные бабки не хотели брать на квартиру «жидов». Брат смеялся, а я плакала...

С тех пор прошло много времени, но и сейчас, вспоминая первые свои слёзы по национальному вопросу, мне стыдно. Надо было в рожу плевать, а не реветь.
Проблемами антисемитизма я потом занималась много. Читала, изучала, анализировала. И, конечно, всё обсуждалось с братом и нашими друзьями. У нас было что-то типа кружка еврейского самообразования. Интересная штука получается. Посмотрите, ведь антисемитизм, по своей сути, чрезвычайно парадоксальное явление. За что ненавидят евреев?

За то, что мы, якобы — «ленивы», и принадлежим к «низшей расе, но одновременно за то, что мы прибрали к рукам мировую науку, экономику и постепенно завладеваем мировой политической ареной.
Нам вменяют в вину эксплуататорскую природу и одновременно — социалистическое и коммунистическое прошлое.
Нас осуждают за менталитет «избранного народа», и тут же — за раболепие и комплекс неполноценности.

К перечисленным «пунктам обвинения» можно добавить ещё один, связанный с событиями новейшей истории: в течение двух тысячелетий евреев презирали за то, что у них не было собственной родины. Теперь же нам всеми силами пытаются не дать на этой родине нормально жить.

Мы прошли с братом гиюр на четвёртом курсе института. Поверьте, в те времена это было не просто. Спасибо всем помогавшим. Иврит начали учить ещё во времена «железного» занавеса, когда Израиль мог только сниться. Для себя учили.

Институт брат окончил с красным дипломом. Я с обыкновенным. Брат поступил в аспирантуру, я начала работать. Женился. Вышла замуж. Родились дети.
В середине 89-го брат получил первое письмо от тётки из Израиля, из Яффо. Она осталась верна себе. Письмо было тёплое, душевное, но мне места в нём не нашлось. Меня просто для неё не существовало. Я уже и не обижалась.

В 94-ом, собрав свои разросшиеся «мешпухи», мы погрузились в самолёт и через пять часов приземлились в Бен-Гурионе. Жара стояла невыносимая. Это был наш первый хамсин...

Тетя Дора, седая и сгорбившаяся, но с тем же властным взглядом, бросилась к брату, едва удостоив меня чем-то похожим на приветственный кивок головой.
Через восемь лет, когда диагноз уже не вызывал сомнения, и все мы, включая её саму, знали, что осталось немного, я приехала к ней одна. Приехала, несмотря на то, что знала – никто мне не обрадуется. Приехала для того, чтобы рассказать ей, какую роль сыграли в моей жизни её несколько приездов к нам. Сказать, как я благодарна ей за это, как уважаю и люблю её, почти незнакомую. Я говорила, она молчала. Смотрела невидящими глазами. В какую-то минуту мне даже показалось, что она меня не слышит. Ну и пусть. Мне важно было высказаться.

Через два дня раздался звонок. Звонила тетя Дора. В первый раз.
- Прости. Так уж получилось. Завещание на мой дом я составила в пользу твоего брата. Переделывать уже ничего не буду. Но он – хороший мальчик, он с тобой поделится. Я знаю.
- Ну, тётя Дора, разве в этом дело? Мы уже хорошо устроены, мне ничего не надо, просто хотелось сказать.
- Я знаю. Прости еще раз.
Похоронили мы её через два с половиной месяца. Разбирая её вещи, в стареньком ридикюле нашли фотографию: мы с братом, шестнадцатилетние, в день получения паспортов. Как она к ней попала в те годы?..
Tags: тексты, шрайбт идн
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments