Евгения Соколов (jennyferd) wrote,
Евгения Соколов
jennyferd

Categories:

1

ИНТЕРВЬЮ, ДАННОЕ ЮЛИЕМ ЭДЕЛЬШТЕЙНОМ ЮЛИЮ КОШАРОВСКОМУ В НОЯБРЕ 2007 ГОДА
(10 лет назад).

– Юлик, давай начнем с самого начала. Где, в какой семье и когда ты родился?

– Я родился в 1958 году в городе Черновцы, но жил там только в раннем детстве, да на каждые каникулы приезжал к дедушке с бабушкой. Но когда меня спрашивают, почерпнул ли я в семье что-то еврейское, то можно найти какие-то моменты именно там – у дедушки с бабушкой.

– В Черновцах очень естественное еврейство. Оттуда вышло много знаменитых людей.

– Дедушка с бабушкой не были людьми религиозными или сионистами в том смысле, как это мы понимаем. Они не планировали уезжать. Моя мама, их единственная дочь, никуда не уезжала. Но я помню как, скажем, дед подпольно покупал мацу на Песах, хотя, повторяю, религиозными людьми они не были. Какие-то разговоры в доме шли, «голоса» по радио на разных языках. Они знали много языков, как жители районов, которые постоянно переходили из рук в руки.

– Это были естественные языки или они их изучали где-то?

– Были естественные языки, такие, как идиш, немецкий, румынский, русский, украинский, то есть языки, которые были связаны с политическими изменениями. Кроме того, бабушка училась в Черновицком университете и изучила там много языков. Она большую часть своей жизни владела 11-ю языками. Когда мне говорят, что я говорю на разных языках, мне становится стыдно. Мой дед в возрасте 70-ти с чем-то лет решил возобновить свое еврейское образование – он решил изучать иврит. Это не означает, что он решил вернуться к религии. Он никогда в синагогу не ходил. И это не то, что он решил, что его вдруг в Израиль занесет. Он прекрасно понимал, что вряд ли. Он начал изучать иврит в 72-м году, где-то раздобыл «Шломо кодеш» – самоучитель с русским переводом – и взял взаймы у кого-то иврит-русский словарь Шапиро. Понимая, что у него этот словарь через неделю-другую потребуют назад, он, сколько успел, скопировал. И вот с такими материалами он каждый день изучал иврит. Ну, пожилые люди, размеренный образ жизни. После обеда бабушка шла отдыхать, а он усаживался на кухне в домашней пижаме изучать иврит. Это может быть смешно, потому что мы с тобой преподавали иврит, и пожилые ученики у нас тоже были, и вряд ли человека в таком возрасте можно обучить иностранному языку. Но может быть благодаря тому, что у него всё-таки какие-то основы из хедера были, он дошёл до такого уровня, что радио на иврите слушал и пересказывал какие-то новости. Совершенная фантастика.

– У него был сильный стимул?

– Может быть. Он знал не менее пяти языков и мог слушать «вражеские голоса».

– А чем он по жизни занимался?

– Бабушка, как я уже сказал, в начале века училась языкам в Черновицком университете. Они оба уроженцы 1898 года. Небольшая историческая справка: когда они были молодыми – это была Австро-Венгрия, потом с 18-го по 40-й год – Румыния, а потом, соответственно, уже Советский Союз. И один очень важный момент, потому что не исключено, что благодаря этому они выжили в Катастрофе. Как ни парадоксально, румынская армия жутко зверствовала в Одессе, которую оккупировала, и чуть приличнее вела себя в собственных районах по принципу «наши жидочки». В Шаргородском гетто, где бабушка, дедушка и мама провели три года, значительная часть евреев выжила, а по немецкую сторону реки всех истребили. Вернусь к тому, что было раньше. Бабушка училась в университете, потом работала в какой-то фирме в Черновцах в качестве переводчика. Они довольно поздно поженились, им обоим уже было хорошо за 30. Всю свою молодость она очень любила ездить с подругами и друзьями в разные страны и, понятно, не могла этого делать, не зная языка. Поэтому она их с удовольствием учила. А дедушка учился в молодости в Пражском медицинском институте, но не окончил его. Он работал на разных предприятиях пищевой промышленности, переквалифицировавшись потом в бухгалтера. Мое любимое детское развлечение было, когда он брал меня на завод безалкогольных напитков, и там были бесплатные автоматы с газированной водой. У них была одна дочь – моя мама. Да... это я сейчас с таким энтузиазмом рассказываю, как мы подпольно с дедушкой мацу покупали и как он изучал иврит. Понятно, что в те годы меня всё это не особенно интересовало. Я их очень любил, и они мне отвечали взаимностью. Но чтобы я, балбес здоровый, хоть раз удосужился сесть с дедушкой рядом и спросить у него про какую-нибудь букву алеф – этого не произошло. Могу себе представить, сколько счастья я бы ему доставил, но, к сожалению, это не произошло. Он умер в 1976 году, а потом, в 77-м году, умерла бабушка. Из нас в Черновцах никто не жил. ЖЭК постарался, чтобы там никого не прописали, так как 2-х комнатная квартира оставалась. Мы должны были все вещи из этой квартиры забрать. Я, таким образом, получил дедушкин самоучитель и тетрадки и начал изучать иврит, немножко в память о нем. А уже в 78-м году я познакомился в Коктебеле с Левой Улановским, играя с ним в настольный теннис. Все дедушкины книги, какие-то старые тфилин, которые он мне в свое время подарил, ничего не объясняя, я потом понес к Леве Улановскому, чтобы он объяснил мне, что это такое. Происходило это в ноябре 78-го года. На лестнице меня остановил какой-то симпатичный человек и спросил, куда я иду. А я, такой наивняк, ответил, что к Леве. Он сказал, что к Леве сейчас нельзя. У него в это время был обыск – я это сообразил, когда уже скатывался по лестнице. Я ещё был вполне нетронутый студент.

– А по отцовской линии?


– По отцовской линии семью я знаю меньше, мой дед был Михаил Юльевич Эдельштейн, он умер в 42-м году.

– А кстати, как фамилия матери?

– Розенцвайг. Бабушка была урожденная Танненбаум. А дедушка был Розенцвайг. У него были известные родственники, которые в отличие от него сделали большую карьеру. Он же был человеком семейным и остался присматривать за старыми родителями в Черновцах. Все остальные бросились делать карьеру в большевистской России, и часть действительно хорошо продвинулась. Отец папы Михаил Эдельштейн был инженером. Он родом из-под Киева, умер в 42-м году. А бабушка была полька – Галина Михайловна Бигель, хотя никто не верил, что она была полька, потому что выглядела она, как еврейка. Но она действительно была полька. Они жили в Курске. Отец вырос в Курске. В Киеве они были в начале войны. Отец 32-го года рождения, мама – 33-го года. Отец был ещё ребёнком, когда началась война. Они уехали с последними эвакуациями перед Бабьим Яром. Бабушка была библиотекарем и, понятно, никаких шансов у них не было. Но у них в доме был какой-то высокопоставленный сосед. Когда начали бомбить Киев, нельзя было свет в домах зажигать. Сосед куда-то ушёл и оставил свет включённым. За это его могли расстрелять как миленького. Но бабушка, которая его толком не знала, каким-то образом ухитрилась его разыскать и сообщить, что у него горит свет, и если будет бомбёжка, то ему кранты. Он этого не забыл и усадил их в какой-то уезжающий эшелон. Они эвакуировались в Казахстан. Войну они прожили в Казахстане, а потом в Курске. Папа учился в Курске, а потом поступил в Москве в институт. Там в Московском педагогическом институте он познакомился с мамой. Они работали во многих местах. Меня даже спрашивали, не военный ли у меня отец, потому что они нигде долго не задерживались. По распределению после института они поехали в Балашов Саратовской области, где, как ни странно, был пединститут. Они там преподавали. И причина, по которой я был у дедушки с бабушкой в детские годы, состояла в том, что они не решались растить ребеночка в таком маленьком городке, где они снимали комнату в покосившейся избушке.

– Ты это время у бабушки с дедушкой жил или приезжал к ним?


– Я говорю про годы совсем ранние. Я родился в 58-м, а они были в Балашове году в 59-60-м. До 63-го я у бабушки с дедушкой в Черновцах и жил. Когда мне было шесть лет, я ходил в детский сад в Балашове и постоянно убегал из этого скучного заведения. Меня вылавливали по всем балашовским окраинам. А потом мои родители переехали в Рязань преподавать в рязанском пединституте, и с 65-го года, когда я пошел в школу, и до 8-го класса я учился в Рязани.

– И там ты познакомился с Вудкой?

– Да, это наша смешная семейная история. Были две девушки, которые приехали в Рязань поступать. Тогда из многих украинских городов приезжали поступать в институты в России в связи с тем, что евреев в Украине в институты не принимали. Не в Москву в основном. Приезжали в Тулу, Калугу, Рязань и прочее. Так вот, в Рязань приехали дочки их знакомых соседей из Черновиц, которых я хорошо помню, они постоянно обитали у нас дома, и привезли с собой двух братьев, с которыми они познакомились, дружили, а потом вышли за них замуж. Ребята – Юрий и Валерий Вудка – учились в радиотехническом институте. Потом выяснилось, что старший брат Юра написал в свои 18-19 лет неомарксистский труд «Закат капитала» и проводил кружки, где рассказывал, как всё неправильно делается.

– В 18 лет всё так ясно.

– Да. Но проблема заключалась в том, что Рязанское ГБ, не удручённое серьёзными делами, всё это с радостью схавало, и четверых ребят посадили. На самом деле их было больше, но кому-то дали условно, кто-то стал свидетелем.

– Это было всесоюзное дело. Они распространяли свои идеи не только в Рязани, была связь с Киевом, Саратовом, Горьким.

– Да. Я это хорошо помню.

– А твои родители?


– Папа был невеликий диссидент, но какие-то гебешные допросы прошёл, его уже выгоняли из института, потом, правда, ему удалось восстановиться. Уже какие-то дела в молодости он имел. Поэтому<,> если бы ребята ему это рассказали, он дал бы им в лоб за эти игры.

– Они бывали у вас в доме?

– Они постоянно у нас бывали. Во время суда их родители жили у нас дома. Проблема была в том, что рязанские ребята-гебешники не могли поверить, что 19-летний студент написал большую книжку «Закат капитала», и поэтому кандидатом на авторство этой книги был кандидат наук, очень образованный и любимый Юрий Михайлович Эдельштейн. На всех допросах они спрашивали, правда ли, что Юрий Михайлович является автором этой книги. Даже через год после этого дела студентов института спрашивали, о чём он говорил на лекции и какие антисоветские высказывания себе позволял. Понятно стало, что из Рязани надо сматываться.

– Миша Гринберг тоже имел к этому отношение?

– Нет, он просто учился в рязанском пединституте, он тогда ещё молодым был.

– Родители преподавали в то время в пединституте?

– Да, они оба были уже остепенённые. После этого они перешли в меньший пединститут – Костромской, папа при этом даже пошёл на повышение, на завкафедрой английского языка. Ему всё время пытались объяснить, что если он вступит в партию, тогда его можно будет продвинуть, потому что он большой учёный, но он, конечно, ни в какую партию не вступал. Поэтому пик его научной карьеры был завкафедрой в Костромском пединституте. А диссидентские связи у них, конечно, были, начиная с друзей детства. Ты знаешь, есть такой Борис Вайль, он сейчас в Скандинавии – это папин друг детства. Были московские диссидентские связи, а позже – христианские связи: отец Николай Эшлиман покойный, Глеб Якунин, Дудко и прочие.

– И Александр Мень?

– С Менем они тоже поддерживали отношения. Они с Менем были хорошие друзья в свое время. Но нельзя сказать, что они были активные диссиденты, подписывали письма... никогда это их особенно не интересовало.

– Суд в Рязани был в 69-м году...

– И мне было 11 лет.

– То есть это всё прошло мимо тебя.

– Я всё это очень хорошо помню.

– Напряженка в семье?

– Да, но не было ощущения, что моих родителей загребут и посадят. Дёрганье всякое было, хвосты ходили, особенно во время суда. Все ходили с хвостами.

– Но отпечатка на будущей жизни это у тебя не оставило?

– Нет, это не была травма. Это было как «экшен», детские воспоминания. Меня часто спрашивают сейчас в связи с 40-летием алии, сохранились ли детские воспоминания с 67-го года. Я рассказываю, как Юра Вудка, он был очень дотошный и всегда подсчитывал, например, сколько раз уже уничтожили израильскую армию. После очередной антиизраильской передачи он сказал, что все это вранье, потому они уже раньше говорили, что израильскую армию уничтожили.

– Интересно, что Вудка пытался развернуть свою компанию на еврейский путь. Они все проходят как Узники Сиона.

– Они в лагере резко повернулись в еврейскую сторону. То дело, может быть, не было еврейским, это правда. Но это была еврейская компания и в лагере…

– В лагере всех распределяют по национальным квартирам.

– Это верно. Ну, Вудка в лагере чуть ли не обрезание делал. Он такой боец.

– Что с тобой происходит после Рязани?


– После Рязани мы переехали в Кострому. Оканчивал школу я уже там. В голове у меня был какой-то кишмиш, то есть диссидентские всякие воспоминания. О 67-м годе я тебе рассказал, потом 68-й год – Чехословакия. У родителей в связи с этим была напряжёнка: у них было такое тяжёлое чувство – то, что называется чувством гражданской ответственности. Как это так?! Наши танки давят чехов, а мы тут сидим и т.д. Это были, в основном, диссидентские размышления, а Израиль у нас как бы фоном проходил. Кстати, одна из первых отказниц была папиным научным руководителем, горячо любимая им ныне покойная Эсфирь Исааковна Айзенштадт (фамилия её мужа была Непомнящий). Кандидатскую диссертацию отец защищал в Москве, а они были одни из первых московских отказников и подписантов, выехавшие в начале 70-х в Израиль.

– В школе тебя антисемитизм доставал?

– Практически нет.

– Когда ты начал заниматься боксом?

– Боксом я начал заниматься еще в Рязани, когда мне было 12 лет. Это был 1970-й год. Мы, несколько мальчишек, захотели стать большими героями. Бокс в то время был тем, чем через 10 лет стало каратэ. В Рязани были неплохие секции, неплохие боксеры. Но через полгода я там остался один. Я занимался боксом до 74-75-го годов, продолжал в Костроме. У меня был 1-й юношеский разряд. Большим боксером я не был, но выступал за юношескую сборную Костромы. Ввиду того, что рядом со мной выросли будущий чемпион мира и будущий призер Европы, я там был на больших задворках.

– А почему бросил?


– Это был конец школы. И потом было ясно, что на мастера спорта я не потяну. Бокс мне много дал: я остался на всю жизнь спортивным человеком. После бокса я еще несколькими видами спорта занимался.

– Это помогло тебе потом?

– Мне часто задают этот вопрос. Я всегда говорю, что это помогает в чем-то, но в лагере все построено на другом. Иногда человек, который умеет на людей правильно смотреть, он гораздо лучше.

– Это человек, у которого нет страха внутри.

– Я всегда объясняю так. Забегая вперед, по этапу всерьез я ходил два раза: один раз, когда меня везли из Москвы в Бурятию совсем зеленого после тюрьмы, и когда я был отожравшийся после тюрьмы, поскольку в тюрьме сидишь и ничего не делаешь: в Москве питание было более или менее приличное и раз в месяц была передача. Тем более что я был еще подследственным, а передача положена и после суда. Ну, я поголодал там немного в знак протеста. Этап – это большое напряжение все три недели. Я не хочу сказать, что меня там зверски били, но это было очень тяжело: ты все время думаешь о том, как ты из этой пересылки выйдешь и выйдешь ли живой. Слава Б-гу, там не дошло до каких-то серьезных конфликтов, но напряг был. Тем более что я же был, как уголовники говорили, «набожный». И потом второй раз меня везли после моей травмы на зону, когда я весил 50 кг. Столько я весил в свои пятнадцать лет. Любой пятнадцатилетний ребенок мог меня убить одним ударом. Но этот этап я вспоминаю как развлечение. Когда заходишь в пересыльную камеру, к тебе вопросов нет, и только быстренько освобождают место. Возвращаясь к твоему вопросу – хорошо быть молодым и спортивным на зоне, но не это главное.

– Как ты закончил школу?

– Нормально, без медали. Тогда учитывался аттестат. У меня было 4,5, то есть по всем гуманитарным наукам было 5, а по точным – 4, и они были незаслуженными: наша классная руководительница была учительницей русского языка и литературы, и она всем, включая учителя черчения, велела поставить мне четверку.

– Ты был явным гуманитарием с детства?

продолжение следует...
Tags: Россия, биография, личность
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment