Евгения Соколов (jennyferd) wrote,
Евгения Соколов
jennyferd

2

ИНТЕРВЬЮ, ДАННОЕ ЮЛИЕМ ЭДЕЛЬШТЕЙНОМ ЮЛИЮ КОШАРОВСКОМУ В НОЯБРЕ 2007 ГОДА
(10 лет назад).

продолжение, начало:
http://jennyferd.livejournal.com/6815666.html

– Абсолютно. Причем, когда в советской школе ввели то, что называется здесь «мивхан америкаи», то есть из четырех ответов надо было выбирать, а я всегда любил угадайки, мне вдруг по физике поставили две или три пятерки. В девятом классе пришла новая учительница и вызвала меня отвечать. «Почему я?» – спрашиваю. Она говорит: «У тебя пятерки». Весь класс грохнул. Это была не московская матшкола, провинциальная, но когда все услышали, что Эдельштейн лучший ученик по физике, все грохнули. Я хочу сказать, какие мы все дураки.

Мне было 17 лет, и я знал, что если в институт не поступлю, в армию меня не призовут, потому что у меня был еще год в запасе. И я решил поступать в Институт иностранных языков. Мои родители сказали, что у меня нет никаких шансов, и предложили поступать в костромской пединститут: диплом есть диплом, а книжек дома было больше, чем в любой институтской библиотеке. Но я сказал, что буду поступать в Москве на переводческое отделение. Смешно! Я ведь всё понимал, знал, что такое пятый пункт, и мы с тобой говорили о том, в каком доме я вырос. Я знал, что такое диссиденты, я знал, как выгоняют из института за какие-то дела, но нет! – я решил ехать. У меня, правда, хватило ума ехать не в Москву, а в горьковский институт иностранных языков, который тогда тоже считался одним из лучших. Я приехал и подал документы на переводческий факультет. Надо было пройти собеседование на военной кафедре. Прихожу на военную кафедру. Берет мужик у меня паспорт и говорит, что я не подхожу им по зрению: вот в документах записано, что у меня правый глаз 0,75. Я спросил, какое это имеет значение и должен ли я пойти к окулисту. Он мне объяснил, что это очень тяжелый факультет, ребята много читают, а распределение связано с армией, и там инвалиды не нужны. По зрению не подхожу! Я, как дурак, пошел к окулисту и взял справку, что зрение у меня восстановится до 100 процентов, если буду носить очки. Но документы у меня все равно не приняли – сказали, что опоздал. Но я был такой упертый, что сдуру подал на педагогический факультет в том же институте иностранных языков. Они поставили на устных экзаменах по пятерке, а на двух последних экзаменах по тройке, и я не прошел. Это был хороший жизненный опыт. Слава Б-гу, что эксперимент этот не кончился забриванием в армию, потому что у меня был еще год. После этого никаких экспериментов больше не было: я поступил в костромской пединститут, а потом перевелся в Москву.


– А можно было переводиться?

– С определёнными трудностями и закидонами, но перевёлся.

– В каком году это было?

– В 78-м. Интересно, что всё развивалось параллельно. В 77-м году я впервые решил ехать в Израиль. В костромском пединституте у нас был семинар по истории партии. Его вёл один парень, с которым я играл в настольный теннис. Я был чемпионом института по настольному теннису. Он был молодой ассистент на кафедре истории КПСС. А лекции по этому предмету у нас читал проректор-гебешник. Он был из каких-то нацменьшинств. А тут парень уехал в какую-то командировку, и проректор проводил семинар. Семинар был по ХХ съезду. Он объяснял, что товарищ Сталин допускал какие-то ошибки в руководстве, но нельзя отрицать его огромные заслуги перед Советским Союзом в период индустриализации, во время Второй мировой войны и т.д. Я честно сидел в углу и молчал. Он начал всех опрашивать и в том числе обратился ко мне. Я сказал, что мне добавить нечего. Тогда он говорит: «Значит, вы не подготовились к моему семинару». Тут моя душа еврейского отличника взыграла, и я сказал, что прекрасно готов к семинару. Он попросил меня добавить. Я так добавил, что потом ушёл, хлопнув дверью. Ничего страшного при этом я не говорил: все в рамках журнала «Новый мир». Я всю тираду произносил, наверное, минуту, но его реакция была потрясающей. Он сказал: «И откуда у него такие националистические тенденции?» Я точно помню, как пришёл домой и сказал маме, что в этой вонючей стране жить не собираюсь и буду запрашивать заявление на выезд в Израиль. Я даже не помню, через кого, я тогда ещё Улановского не знал, я запросил вызов, и он пришёл в Кострому, ещё когда я там учился.

– Ты всё так серьезно решил?

– Я им сказал, что больше не буду там продолжать. Первый вызов мне пришёл, когда я уже начал изучать иврит в 77-м году. Это большое счастье, потому что я мог уехать в Америку или ещё куда-нибудь. А так всё как бы совпало. Я помню, что вызов был от Пински Шахнэ, и я долго не мог понять, мужчина это или женщина. Я, кстати, по этому вызову и подавал через два года. И этот Пински Шахнэ был сыном моего бедного деда от первого брака. Мой дедушка бедный никогда бабушке не изменял, никакого другого брака не имел. Но благодаря тому, что это, как я уже говорил, была Австрия, Румыния, Советский Союз, немецкая оккупация, опять Советский Союз, это была история, которую никто не мог подтвердить. Подавал я в конце 79-го года уже из Москвы. Вот там уже действительно назрело. Я подал заявление и ушёл из института. Это был конец 79-года, зимняя сессия, я уже тогда у Левы Улановского иврит изучал. Потом в ноябре 79-го он уехал. Мне ничего не стоило сдать зимнюю сессию, и тогда у меня было бы 7 семестров, но я даже об этом не думал. Написал, что ухожу из института по собственному желанию в обмен на справку, что ко мне нет материальных претензий.

– Как твои родители реагировали на твое желание ехать?

– Спокойно. От радости, конечно, не прыгали, но и сложностей с отношением у меня не было.

– У тебя был независимый характер?

– Как тебе сказать... это не по поводу конфликтности, у меня характер не конфликтный. Отца ведь уже тоже относило от академической карьеры к матери-церкви, и было бы смешно с его стороны говорить: «Как же ты это так выбиваешься из истеблишмента?» В общем, похожая ситуация. Ему тоже всё это осточертело. Это было полное взаимное уважение.

– А уезжать в Израиль?


– Это тоже было предметом спора. Я ему доказывал, что совершенно не обязательно себя хоронить. Хочешь быть священником, езжай в какой-нибудь Нью-Йорк и преподавай в христианском учебном заведении. Ты учёный от Бога, у тебя готовая докторская диссертация, которую никогда никто не прочитает. Самое большее, на что ты будешь способен здесь, это жить в деревне. А он мне доказывал, что бабки – это ещё не всё, что есть разница между христианством и иудаизмом, что у нас храмов нет, а есть молельные дома, синагоги, а у них – литургия.

– Литургия – это храм и церемония?

– Да. Проповедь не для бабок, а для Всевышнего. У нас были такие мелкие теологические споры. Это в качестве иллюстрации к тому, что было бы смешно сказать, что я их подвожу или порчу им карьеру. Этого у нас не было. Понятно было, что карьера у него заканчивалась по другим причинам.

– А когда ты был в Москве, они тебе материально помогали?

– Честно говоря, не помню. У них по тем стандартам были вполне приличные зарплаты. Оба были кандидатами наук, отец – завкафедрой. Я свою стипендию всегда получал, даже какое-то время повышенную.

– На одну стипендию прожить было невозможно.

– Ну, я подрабатывал ещё в доотказные времена, в больнице санитаром работал, ещё что-то делал.

– И вот ты начал заниматься у Левы Улановского. Кто с тобой был в одной группе?

– Была Белла Новикова. Я сейчас даже не припомню, потому что состав всё время менялся.

– С Сашей Холмянским?

– Нет. Хотя он тоже учился у Левы. Мы с ним где-то пересекались. Напомни мне, «Неделю иврита» когда Абрамович с Престиным делали?

– В 79-м.

– Там я уже всех помню, я был на нескольких встречах.

– А когда ты пришёл на семинар ко мне?

– Я думаю, что в конце 79-го. Я помню еще Вольвовского.

– Ты как-то быстро начал делать доклады на семинаре.

– Да, на самом деле. В том же году я начал преподавать. Когда Лева уехал – это был октябрь 79-го, – передо мной встал вопрос: или учиться дальше, или по принципу «самая лучшая защита — это нападение», начинать преподавать. И я в конце 79-го года собрал первую группу на квартире Файермана. Я был с большим апломбом: может быть, иврит я знал и неблестяще, но пришел с факультета иностранных языков. Я устраивал различные упражнения, экзамены внезапные – всё, как учили в институте, как с текстом работать и т.д. И тогда же мы стали на дибуры ходить. В 80-м году я уже считал себя ассом-учителем и делал доклады.

– У тебя был хороший иврит. Ты его очень быстро осваивал.

– Не забывай, что я начал изучать его раньше, с 77-го года, самостоятельно. Я был еще совсем молодой, из института иностранных языков. У меня была кассета Рона Бартура «Элеф милим», которую мне дал Лева Улановский и на которой было записано 20 уроков. И я ругался с Левой Улановским и другими, которые говорили, что в иврите нет произношения. А я все честно за Роном Бартуром повторял.

– Всегда есть элементы произношения, просто в иврите есть несколько языковых норм – сефардские, ашкеназские.

– Но ребята говорили, что самое главное, чтобы ученики разговаривали: «Мы готовим людей в Израиль, и здесь тебе не факультет иностранных языков». А я говорил, что важно поставить произношение. Уже с 80-го года я начал проводить седеры для своих учеников. Мы проводили и учительские седеры, и там бывали многие. А второй седер я обычно проводил для учеников на квартире у Левы Щеголева. У его родителей была большая квартира на Академической.

– Значит, до 79-го года ты учился в институте и параллельно изучал иврит, увлекался разными самиздатскими вещами и много читал, пересекался с диссидентами...

– Весь отпечатанный на Западе или в самиздате материал я читал. Обычно такие книжки давали на один день. Соответственно моя очередь наступала в полвторого ночи и до утра. А потом, в 77-м году, некоторые правильные книжки я нашел у отца в библиотеке. У него было собрано много интересного. Я нашёл у него англоязычную пасхальную Агаду, которая была издана в 20-х годах в Штатах, и я нашел у него книгу «Шестидневная война» Черчилля на английском.

– Родители твои не увлекались Израилем, у них были какие-то христианские мотивы, и их окружали очень в этом смысле сильные люди. Как ты вырулил на еврейскую стезю?

– Ме́ня я меньше знал, он для меня был другом родителей. Настоящим авторитетом для них и для меня был ныне покойный отец Николай Эшлиман. Если ты помнишь, в 65-м году было письмо патриарху «Тяжко страдает русская церковь» за подписью священников Николая Эшлиманa и Глеба Якунина. Это было первое письмо такого рода, где описывались гебешничество, уполномоченные и т.д. Естественно, что их обоих отстранили от служения, а потом лишили сана и т.д. И вот отец Николай Эшлиман от этого никогда уже не оправился.

С Глебом Якуниным я был во французском посольстве на встрече с Шираком. Они пригласили только освобождённых узников, а я тогда только освободился. От евреев там были Браиловский, Слепак, Ида Нудель и я.

– Якунин сидел?

– Да. И мы там все толпимся. Вокруг этого посольства было, наверное, двести милиционеров. И мы, такая небольшая кучка, стоим у метро «Октябрьская», и непонятно, то ли нас будут бить, то ли поведут на завтрак к Шираку. Вдруг подходит какой-то капитан, козыряет и спрашивает: «Товарищи, вы приглашены в посольство?» Кто-то ответил: «Да». – «А чего же вы тут стоите? Проходите» И тут такой зычный голос Якунина: «Пятерочками, суки, разберитесь, пятерочками!» Точно так же, как под конвоем, когда с работы в лагерь возвращались. Все сразу успокоились и пошли на встречу с Шираком. Это отступление. К чему я это говорю? Эти люди – Эшлиман, Мень, Дудко, хотя Дудко потом сломался, они огромной душевной мощи и силы. Я их всех до сих пор очень уважаю. Когда меня спрашивают, почему мой отец в христианство пошел, я отвечаю, что он галахически не еврей, но не это главное. Он на своем христианском пути встретил таких людей, как отец Николай Эшлиман или отец Александр Мень, а кого он мог встретить на еврейском пути? Были вот эти старики, которые нам помогали что-то понять, но они были другого уровня. Это был конец 50-х.

– Но ведь ты тоже встречал этих сильных людей?

– Но, во-первых, у меня была альтернатива. Во-вторых, в отказнических кругах были люди яркие и интересные. Это не то, что ты входишь в синагогу, где сидят несколько старичков и говорят: «Молодой человек, вы сюда не ходите, а то нам закроют синагогу». Все-таки в конце 70-х это было уже не так. И была Симхат-Тора возле синагоги, и была молодежь, которой было о чем поговорить. Кроме того, где-то внутри у меня свербило чувство, что христианство – это не мое. Я помню, как к отцу Дмитрию шли люди. У него всегда была тусовка, по воскресеньям собиралась интеллигенция, молодежь, ему задавали вопросы, и он отвечал. Он был очень хороший оратор. Я даже помню один конкретный момент, хотя прошло 35 лет, как кто-то в порыве духовного поиска спросил: «Батюшка, а почему наша русская вера самая крепкая?» И мне так обидно стало, я хотел встать и сказать: «А вот евреи через тысячелетия столько всего испытали, у них не крепкая вера, что ли?» Это было не мое, и поэтому я туда не втянулся.

– Из кого состоял твой еврейский круг?


– Были люди, к которым я относился с большим пиететом, были борцы и активисты, включая тебя. Ты, Лева Улановский, Вольвовский, который, помнишь, в Овражках с Нудлером пели песни и ничего не боялись. Это люди, которые на меня произвели впечатление своим духом. С точки зрения приближения к каким-то еврейским ценностям – это более сложный процесс, потому что в начале, когда я начал преподавать иврит, я был большим антииудаистом. Я даже не был обрезан. Был такой Давид Токарь, он в тот момент был очень религиозен. Я помню, мы стояли возле синагоги, и он мне говорит: «Что ты снаружи стоишь, ты внутрь заходи. Может быть, тебя к Торе вызовут». Я ему сказал, что не обрезан. Он был возмущен: «Как! ─ мы же евреи!» Я просто послал его. Вот, мол, твои евреи толкутся, толпятся, а я в Израиль уезжаю, я иврит преподаю и т.д. То есть для меня была в этом некая оппозиция, я уезжаю в Израиль, и ваши еврейские штучки мне не нужны. Потом… чем больше я читал, чем больше преподавал… Про первый седер я до сих пор не рассказываю, что мы там ели и пили, но, тем не менее, это постепенно затягивало. В 81-м году мы сделали незабвенное обрезание. Это Дима-хирург. Я помню, что нас было трое: Лева Щеголев ─ мой дружок, я и Андрюша Яковлев, который выпускает сейчас хабадский листок. Перед этим мы с Левкой обсудили и решили, что мы, конечно, религиозными не будем, но раз это такой болезненный процесс и тебя режут, то за этим должно последовать действие. В результате мы решили, что теперь не будем свинину есть. Я помню, насколько это было смешно. Я помню, что накануне я был на каком-то юбилее у мамы Миши Гринберга, а мама Миши Гринберга была завмагом. Миша был более близок к религии. Он даже хупу поставил на свадьбу.

– Он мне рассказал, что они с 69-го года стали подключаться к хабадным кругам.

– У него были связи с малаховской синагогой, со стариками, они могли все для него найти, они и поставили ему хупу. По-моему, это был октябрь 72-го года. Накануне своего брита я был у его мамы на юбилее и совершенно сознательно от души наелся всего запретного, поскольку потом уже нельзя будет. А дальше я проводил седер Песах.

– Сережа Рузер проводил седер по классическому образцу или там были какие-то иудохристианские моменты?


– Я знаю, что Сережа увлекался этим делом.

– Он и сейчас этим увлекается?


– Он защитил докторскую диссертацию и преподает в Иерусалимском университете. Он перешел в область гуманистического иудаизма.

– В 80-м году на семинаре в Коктебеле ты уже преподавал.

– В моей группе была Эдда Непомнящая, моя жена Таня, Женя Айзенберг из Харькова, мальчик из Ижевска и Яков Дубин. После этого семинара на меня начали больше давить.

Все мы, отказническая аристократия, работали в Суриковском институте: я, Некрасов, Юлька Хасина, Володя Лившиц и другие. Я преподавал тогда очень много. У меня практически каждый день были уроки, а я мотался по частным квартирам, потому что уроки у меня негде было проводить, а потом у нас была коммуналка.

– В «проекте городов» на тебе был Харьков и Минск?


– Да. В 80-м и 81-м я преподавал там. Тогда я еще религиозным не был, но, видимо, провидение позаботилось, и поездки были очень удачными. В Минске, это был май восьмидесятого, я жил у полковника Дубина, они тогда еще не были засвечены. Через несколько дней на урок явилась милиция. Искали московского гостя, но паспорта проверили не у всех.

– Ты сыграл под местного?


– Да. Что-то вроде этого. Я еще после этого целую неделю преподавал. Группа была очень хорошая. Там был покойный Лев Петрович Овсищер. Посмотри, что значит отношения учителя и ученика! Я был мальчишкой, 22 года, в отказ попал без году неделя. А тут! Я же вражеские голоса уже лет пять слушал и знал, что есть такие полковники Овсищер, Давидович, Ольшанский. Я хоть и держусь с апломбом, все-таки чувствую себя неудобно. И вот я начинаю урок, а Овсищер опоздал. Заходит, стоит в дверях и не проходит. Я предлагаю ему пройти и садиться, а он мнется и говорит, как нашкодивший школьник: «Учитель, я забыл дома тетрадь». Это была сцена, которую я никогда не забуду. Стоит этот герой войны, полковник в отставке, боевой летчик, и говорит, что забыл тетрадь. Он до последнего момента в себе эту воинскую жилку сохранил. Это еще до Олимпиады было. Во время Олимпиады я крутился в Москве и, где-то в то же время, ездил в Харьков к Тане (будущая жена Юлия – Ю.К.). Там была группа человек пять-шесть. Мы прозанимались несколько дней на квартире Таниных родителей, а потом ввалилась милиция. Пока они звонили, мы учебники убрали. Участковый хозяйничал, а гебешники стояли в стороне и паспорта проверяли. И была такая сцена, что всем всё понятно, но не застукали. Участковый спросил меня о прописке, а я у него спросил, сколько я могу оставаться без прописки. Он ответил, что три дня. Я сказал, что уеду через три дня, а приехал сегодня. То есть я получил возможность еще три дня спокойно преподавать, а после этого уехал.

– Ты планировал поездки сам?

– Планировал сам, но перед Минском мы с тобой больше готовили, потому что это была первая поездка. Я вернулся, и мы отметили это дело у Городецкого – что я вернулся из боя без плена, без ран и все такое. А потом это уже была рутина. Мы ведь решили после твоего коктебельского заключения, что будем работать конспиративно.

– А в первые твои поездки был прокол на уровне подготовки?

– Нет, это было на местном уровне. То, что для нас был визит иностранцев, то для человека в каких-нибудь Бельцах был приезд человека из Москвы. Начиналась тусовка, кто-то, может, и постукивал или кто-то кому-то звонил и рассказывал, что приехал Юлий Эдельштейн из Москвы. Я всем объяснял, что мы не занимаемся ничем незаконным, но, с другой стороны, если вам звонят в дверь, вы не обязаны сразу открывать. Давайте уберем книги, магнитофоны, будем пить чай.

– После этого ты перешел к организации летних лагерей в виде байдарочных походов?

– Три года мы делали это. Первый раз у нас была группа: Феликс Кушнир, Яков и Тамара Дубины из Минска, Таня и Леня Фейверт из Харькова, Женя Койфман с женой из Днепропетровска. В следующие годы тоже были хорошие группы.

– В середине 81-го года ты взял на себя дибур. Ты вел его два с половиной года. На каком-то этапе у тебя возникли трения с Левой Городецким, который вел семинар учителей иврита.

– Это было в 83-м году, причем с его стороны. Причину я, честно говоря, не помню. Были какие-то внешние обстоятельства. К тому времени на нас уже начали серьезно давить. Ты уже совсем был, как загнанный зверь. Престина и Абрамовича тоже полностью обложили.

– В конце 83-го года я собрал вас, чтобы попытаться скоординировать все направления деятельности. В первой группе был ты, Городецкий, Членов, Фульмахт, Иоффе, Хазанов и Клоц. Браиловский уже сидел, Лернера обложили еще со времени процесса Щаранскоо. Ты был самый молодой из нас. В какой-то момент Городила поставил вопрос таким образом: или ты, или он, а ты вполне готов был работать вместе. В результате Городила вышел из Машки.


– Не помню, хотя с Городилой мы близкими друзьями не были.

– У нас было несколько интересных событий, связанных с выставками книги.

– Да, для меня это началось с 79-го года. С 81-го года у меня появилась официальная должность: переводчик Сарале Шарон. Мы с Сарале давали концерты, то есть я ее переводил. Она уже в первый приезд говорила: «Так, Юлий, ты знаешь, что говорить». Она была два раза. В 83-м никто не мог поверить, что ее впустят второй раз, но ее пустили. Я тогда уже носил кипу, и она, киббуцница, увидав меня, спросила, может ли она до меня дотронуться. Я ее обнял, и она успокоилась. Я еще в 79-м году попал на один из семинаров по иудаизму, я тогда у Миши Гринберга дома жил. На меня тогда все эти псевдоумные размышления произвели отталкивающее впечатление. Я заявил, что это дело может быть и интересное, но не для меня. А уже через пару лет я стал усердно заниматься с ребятами из Маханаим – с Владом Дашевским, Петей Полонским.

– Свадьбу ты тоже справлял у Гринберга, насколько я помню.


– Да поставили хупу. Это было на Лаг ба Омер в 84-м году, за три месяца до ареста.

– Когда ты почувствовал, что тучи начали сгущаться?

– Было несколько этапов. Уроки мне достаточно регулярно срывали с 82-го года. Иногда врывались на урок, иногда я до уроков не доходил. У меня пара групп распалась из-за этого: кто-то испугался, кому-то надоели сорванные уроки. Кроме того, меня, несомненно, заметили в Овражках и на Симхат Тора у синагоги в 82-м году, когда я вел выступление нашего ансамбля перед многотысячной аудиторией. Я уже понимал сложность моего положения и не рвался вылезать с ребятами на сцену. Но Роза Финкельберг, Клара и Саша Ландсман поставили ультиматум: или буду вести я, или они ничего не будут делать.

– Ты считаешь, что с этого началось?

– Нет. Меня уже до этого пытались выселить из Москвы и даже успели выписать – придрались к тому, что я жил не по адресу прописки. Тогда мне повезло, поскольку моя жена Таня сумела обменять свою харьковскую квартиру на московскую, и у нее уже была московская прописка. У властей правая рука не знала, что делает левая. Я подал заявление прописаться к ней как муж к жене, записался на прием к начальнику паспортного режима города Москвы и объяснил, что подал просьбу о прописке на адрес моей супруги и мне незаконно отказывают. Он меня прервал, сказал, что знает мою историю и спрашивает, чего я от него хочу. Я повторяю свою просьбу. Тогда он предлагает оставить заявление. В конце концов меня прописали, но не исключено, что это добавило боевой злости «товарищам» из ГБ.

– На самом деле ты их несколько раз обводил вокруг пальца, например, когда «косил» от армии.

– Это правда. Первый раз я лежал в психушке в 81-м году. Тогда я тихо и спокойно отлежал, после чего пошел в военкомат. Меня не удивило, что они все знают, поскольку меня давно искали. Военком сказал: «Завтра как раз у нас в Афган отправляют. Готовься к отправке, стриги свои волосы». Я промолчал, но когда зашел, предъявил все справки. Они посмотрели дело. Военком был зол. Не родился еще тот врач, пусть даже его отведут к начальнику всего КГБ, который бы подписался, что я здоров. Всем понятно, что здоров, но если я попадаю в армию и в руках автомат – а вдруг начну отбиваться или отстреливаться, когда прессовать начнут? Дело поднимут – а ведь было известно, что псих. Второй раз это было в разгар прописочных дел, когда я снова залег от них спасаться. Они пришли.

– Несмотря на то, что у тебя была справка, они тебя повторно вызвали.


– Да, и туда уже приходил Владимир Николаевич, который мне потом наркотики подсовывал и повестки в суд вручал в присутствии главного врача. Владимир Николаевич был московский гебешник по еврейским делам. До сих пор никто не знает, были там наркотики или кусок пластилина. Потом в определении суда было сказано, что все вещественные доказательства уничтожены.

– Потом ты их несколько раз провел, когда в Минске и Харькове вышел совершенно сухим из воды.

– Ну, такой счёт ко всем был.

– У меня осталось ощущение, что они ничего не знали про «Машку» (подпольный координационный комитет).

– Они, может быть, знали некоторые факты, например, что мы собираемся, но мы и так неоднократно встречались.

– Когда Сашу Холмянского арестовали, ты был в Прибалтике?

– Да, но это был чистый отдых перед «водным походом» в рамках проекта. Это было на Рижском взморье. Там было несколько человек, включая Мишу и Оксану Холмянских. Когда Сашу взяли, к нам прибежали и все рассказали. Мне тогда стало понятно, что если я поеду в поход, то могу всех «потопить».

– Из трудных восьмидесятых годов восемьдесят четвертый был самым трудным для учителей иврита.

– Вожди по очереди умирали, и сотрудники КГБ чувствовали, что они хозяева положения, ибо только КГБ стабилен. Мой арест пришелся на время Черненко – время стопроцентного маразма и полного контроля ГБ. Топорная грубая работа «органов» не была случайной, она была частью плана. Когда ты хочешь кому-то показать, кто хозяин, ты не бьешь его за углом, ты избиваешь его в присутствии толпы. Это было и в Сашином деле, и в деле Беренштейна, который якобы побил милиционера. Зачем устраивать спектакль: вот мы придем домой, захотим арестовать – и сразу арестуем. Захотим подложить «вальтер» под шкаф, как у Холмянского, – подложим. Захотим, чтобы бедолага Беренштейн, который еле двигался, «побил» молодого милиционера – значит, побил. Слава Богу, что не обвинили в изнасиловании. Потом на зоне трудно объяснять, что не насиловал. Это менее приятно, чем объяснять про наркотики, потому что про наркотики все быстро становится ясно. Когда в первый момент понимают, что ты ничего в наркотиках не смыслишь, напрягаются, а потом говорят: «Ты по другим делам. Тебе просто сунули». Но при этом такая топорность была, мне кажется, частью плана, то есть вы там со своими правами, альбрехтами и прочими западными голосами орите, а мы все равно вам покажем.

– Они взялись за учителей, потому что почувствовали, что те являются самой стойкой частью активистов.

– Вспомни наш дибур 81-го – 82-го года. В 81-м на ярмарку книги приезжает Сареле Шарон. Что, об этом было объявление в газетах? На дибуре среди тридцати учителей я объявляю, что на квартире такого-то тогда-то состоится концерт израильской певицы. В течение недели об этом знают сотни отказников – без телефонов, без ничего. Это пирамида, которая работала как общесоюзная, и она работала по городам. Это постоянно действующая сеть, и прорвать ее было первичной задачей власти. К этому можно добавить сведение счетов с теми, кто долго активничал.

– Какого числа тебя арестовали?

окончание следует...
Tags: Россия, биография, личность
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment