Евгения Соколов (jennyferd) wrote,
Евгения Соколов
jennyferd

Categories:

В эти дни отмечается столетие со дня рождения Мастера
и три года со дня его смерти...

----------------------------------
ВЕК МАСТЕРА ТАГАНКИ: 100 ЛЕТ ЮРИЮ ЛЮБИМОВУ.
Автор - Марина РАЙКИНА.
29 сентября 2017 года, "Московский комсомолец" http://www.mk.ru

Энергия навсегда.

Сегодня Мастеру с Таганки 100 лет. Целый век, и этот век им в чем-то определен. И отмечен. И изменен. Не одно поколение сверяло свою жизнь с Таганкой и спектаклями, которые сделал Мастер. Восхищалось его артистами и вырастало на песнях его главного хрипатого Гения. Мастер Юрий Любимов... он сам как век — яростный, яркий, противоречивый, одинокий, мощный.

Image Hosted by PiXS.ru

Странное дело, еду по Москве и много где натыкаюсь на Юрия Петровича. То есть начинаю думать о нём, хотя до этого и не помышляла: Таганка (его театр вместе с площадью) — только он. Конфедерация театральных союзов и Чеховский фестиваль, что в Леонтьевском переулке, — он. Отель «Мариотт» на Тверской, а может, и на Петровке — здесь мы пили с ним кофе. А в Вахтанговский на Арбате, когда он репетировал «Бесов», я заглядывала, чтобы встретиться с Каталин. Но ведь с этими зданиями в разных уголках Москвы связаны и другие люди, думаю я, так отчего же о них я думаю редко или не думаю вовсе, а о Юрии Петровиче сразу вспоминается, и часто. Почему? Тут, думаю я, наверное, действует закон сохранения энергии: чем сильнее она у человека, тем мощнее въелась, прямо-таки вгрызлась в каменные стены, чтобы остаться там навсегда и не отпускать. Любимов — это как раз та самая энергия, что навсегда.

Image Hosted by PiXS.ru

Будапешт. Королевский замок высоко над Дунаем, и мы (Ю.П., Каталин и я) прожигаем воскресный день под ослепительным апрельским солнцем. Прожигаем, надо сказать, красиво, нахально и весело. Потому что ситуация все равно безнадежная и от нас не зависящая: вылет нашего самолета с утра отложен до полуночи, вот мы и позволяем себе то, чего не можем позволить в Москве, — расслабиться и получить удовольствие.

— Юрый, не ешьтэ эту калбасу, она капченая, вам вредно, — это Каталин строгим голосом. Можно подумать, что она доктор-диетолог: того не ешьте, этого не пейте. А ее «Юрый» все равно «подворовывает» со стола в кафе, где мы приземлились: то рюмочку опрокинет, «пока Катька не видит», то салями кусок целиком заглотнет, не прожевав, «если Катька бдительность потеряет»...

Вообще, эта пара еще тогда, в далеком 2001-м и много позже, производила на меня неизгладимое впечатление. И снаружи (всегда выделялась из толпы необъяснимой особенностью), и тем, что происходило меж ними и что они не скрывали. Да они шутили своей любовью, и делали это весьма элегантно. Она — как будто строгая и воспитанная барышня, а он — хулиган, соблазнивший такую вот венгерскую гордячку своим ярким и яростным способом жить.

— Да я же шпана был, шпана таганская, — вспоминал тогда, в Будапеште, Юрий Петрович, — мне один раз так накостыляли, что я еле домой дошел. Мать дверь открыла и обмерла от моего вида...

Дальше шли подробности с комментариями к прошлому житью-бытью. А я тогда и потом поражалась его такой откровенности, которую не всякий публичный человек, да еще с мировым именем, себе позволял. Безоглядная детская открытость, после которой что хочешь, то и думай о нем. А его это не волнует. Да плевал он на то, кто и что про него подумает. Его дар — жить и творить — как будто и не нуждается в чужих «думалках»: Любимов слишком сильный, слишком цельный и неделимый. Красивый мужчина, так похожий на стареющего, но не старого льва. Потому что красиво стареет.

У этой открытости есть безусловные плюсы, но и болезненные минусы. Да, ею он обезоруживает всякого, но без расчета — просто по-другому не умеет. Но и сам страдает, поскольку открытость исключала какую-либо защиту. На репетиции спектакля «Горе от ума» я вижу, как он вдруг теряется, когда на свое замечание получает со сцены спор в хамоватой манере. Но это растерянность не перед хамством невоспитанного артиста, а перед примитивной заземленностью человека вообще, его одноклеточным устройством. Как же так? Ведь он столько работал над ее исправлением, пытается облагородить природу, наивно полагая, что та рано или поздно превратился в породу (а вдруг?), а в результате что он имеет? Наглость зарвавшегося артиста? В этот момент его широкие сильные плечи вдруг как-то мягко опадают. Но, оказывается, ненадолго: Юрий Петрович обиду не держит. Ему просто некогда — премьера же через неделю.

Вот он сидит в своем кабинете на втором этаже. Стены белые, и одна, что за спиной, вся в надписях — ему, о нем, о его беспутных и таких разномастных, но все-таки любимых артистах. Филатов, Демидова, Высоцкий, Золотухин, Славина, Жукова, Смехов, Фарада, Полицеймако, Шаповалов, Антипов — представители золотого периода Таганки. Разная степень дарования, разные характеры, судьба. Но все они — птенцы его гнезда, даже в самостоятельном полете сохраняющие его родовые черты — какую-то дерзкую независимость, некоторых, правда, сильно обманувшую.

Но не о них речь, а о том главном человеке, кто собрал свою драгоценную коллекцию и стоял над ними, позволяя им встать наравне с собой. Не каждый смог сохранить себя и свое достоинство на такой высоте. Кто-то кубарем полетел вниз, приняв падение за свободный полет. А он остался — в своем кабинете, под белой стеной с разноцветными автографами великих, которые восхищались театральным домом, построенным Любимовым, и его свободолюбивыми обитателями. Даже теперь, когда его нет в этом доме почти 900 дней, я вижу его здесь и только здесь — за небольшим столом под этой стеной.

Image Hosted by PiXS.ru

Ах, как горько... Оттого, что Юрий Петрович не засмеется, не рассердится, не поразит парадоксальным ответом: вот кто истинный парадоксов друг. Эта осиротившая стена — свидетель времени, событий, судеб... Круг Любимова — ученые, философы, художники, но не представители власти, терпевшей дерзости режиссера и цинично позволяющей интеллигенции иметь в лице Таганки клапан для выпускания пара. Не допущены в его кабинет и разбогатевшие цеховики, отчаянно строившие свой бизнес в подполье плановой экономики СССР. Про модных персонажей и говорить нечего: с наступлением нового времени новой России им путь сюда заказан. Тут у Любимова нет двойных стандартов, он не бегает меж кремлевских башен, как это стали делать некоторые его коллеги. Он — Художник, Мастер. А Мастеру такая суетливость не пристала. И это — главный урок Мастера.

Как и еще один урок — великодушия. Эпизод, за который мне до сих пор стыдно: события на гастролях Таганки в Чехии, которые повлекли за собой трагические перемены в жизни театра. Тогда я не поверила Юрию Петровичу и заняла позицию наблюдателя. Через полтора года, уже оказавшись в Чехии, докопалась до сути: до вранья переводчицы, которая ввела в заблуждение журналистов. Поняла свою ошибку, позвонила Юрию Петровичу и просто, без объяснений сказала: «Юрий Петрович, простите меня». На другом конце была секундная пауза, показавшаяся мне вечностью. Без лишних слов я была прощена. Великодушие — свойство только по-настоящему больших людей и истинных талантов.

И, наконец, наша последняя встреча. 95-летний Юрий Петрович приходит в редакцию «Московского комсомольца» — в театральной премии «МК» (кстати, единственной газетной премии в России) он объявлен «Человеком года». Точнее, сначала он не приходит, потому что Каталин, которая за рулем, заблудилась. А мы-то все уверены, что у Любимова есть персональный шофер. Оказывается, нет. Живут скромно после ухода с Таганки.

Но вот они с Каталин добираются до редакции. По коридору идет седой как лунь человек. Глаза его голубые-голубые и смеются. Это ему 95? Ему-ему, но он такой свободный, такой радостный! Сидит за столом главного редактора, пьет водку, закусывает копченой колбасой и просто треплется — про театр, политику, опять театр.

Все-таки странное дело — еду по Москве и много где натыкаюсь на Юрия Петровича. То есть думаю о нем, хотя до этого и не помышляла: Таганка (его театр вместе с площадью) — это он. Конфедерация театральных союзов и Чеховский фестиваль, что в Леонтьевском переулке, — он. Отель «Мариотт» на Тверской, а может, и на Петровке — здесь мы, кажется, пили с ним кофе. В «Шереметьево» на рассвете прилетали из Будапешта, а в Вахтанговском он репетировал «Бесов», и я заглядывала туда, чтобы встретиться с Каталин. Я прошу у него прощения и думаю о нём. Почему? Наверное, закон сохранения энергии — самый главный: чем она сильнее у человека, тем мощнее въелась, прямо-таки вгрызлась в каменные стены, чтобы остаться там навсегда. Любимов — это как раз та самая энергия, которая навсегда.

Tags: Юрий Любимов, с днём рождения!
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment