Евгения Соколов (jennyferd) wrote,
Евгения Соколов
jennyferd

Categories:
ВОДКА, ГАТ И АРАК.
Автор - Юрий ФРИДМАН-САРИД.


Как-то так получилось, что бóльшую часть своей израильской жизни я прожил среди тайманим – йеменских евреев. Их привезли в Израиль в 50-е годы. Селились они, как правило, вместе, и в Реховоте, где я жил и живу, есть целые кварталы тайманим. Красивые смуглые черноглазые люди, с гладкой золотистой кожей и вьющимися волосами. Особенно красивы дети и старики – и, разумеется, женщины. До тех пор, пока не открывают рот, потому что крикливы они невероятно, и беседа двух встретившихся на улице подруг слышна всему кварталу – желающие могут открыть окно и присоединиться.


Впервые я поселился в тайманском квартале в середине 90-х, после развода. На вилле. Словом «вилла» в Израиле называют любой частный дом, даже самый маленький и неказистый, так что ассоциации с Лазурным Берегом здесь неуместны. В данном случае это был внушительный старый трехэтажный дом, который хозяйка Шоши, Шошана, разгородила на клетушки и сдавала их за весьма умеренную плату неимущим одиночкам вроде меня. Мне досталась четверть чердака. Туалет и кухня были общие, слышимость – абсолютная. Крыша за день раскалялась так, что моя каморка превращалась в сауну, но после нескольких месяцев бездомной жизни я был счастлив... Главное – цена была приемлемой.

При подписании договора Шоши важно заявила, что не сдает комнаты кому попало, но я ей понравился. Особенно ее впечатлил мой иврит – мало кто из приехавших в Израиль в возрасте под сорок говорил тогда на моем уровне. Мое объяснение, что я успел жениться и развестись с саброй, результатом чего было полное погружение в иврит, впечатлило ее еще больше.

Носила хозяйка сильно не соответствующую ее йеменскому облику фамилию «Вайнштейн».

– Шоши, – сказал я, прочитав ее фамилию на договоре, – ты такая же Вайнштейн, как я – Рацаби!

С моей стороны это не было хуцпой – по израильским понятиям, мы уже были достаточно знакомы, чтобы позволить себе подобную шутку. Шоши засмеялась. Выяснилось, что фамилию – вместе с виллой – она унаследовала при разводе с мужем, профессором Вайнштейном; слово «профессор» было подчеркнуто. Договор был подписан и я заселился.

Одним из соседей, с которым я подружился, был Эли, высокий красивый таймани лет 25-ти, похожий на индийского киноактера. Эли нигде не работал и перебивался какими-то халтурами; похоже, он был связан с криминалом – судя по его намекам и ночным поездкам на старой раздолбанной «Субару». Вопросов я не задавал: формулу «меньше знаешь – крепче спишь» я усвоил еще в питерском дворе своего детства. Когда я однажды поинтерсовался у Эли, ездил ли он за границу, он коротко ответил: «В Ливан, на танке».

Эли научил меня двум вещам: слушать музыку «мизрахи», восточную музыку, которая звучала непрерывно и на полную громкость, когда он был дома, – и жевать гат. В какой-то момент я вдруг почувствовал, что восточная музыка перестала меня раздражать и стала привычной для уха. Я понял, что акклиматизировался.

Гат, кто не знает, – это кустарник, чьи листья тайманим жуют так же, как южноамериканские индейцы – листья коки. И эффект примерно такой же: стимулятор. Разжеванный лист не выплевывается, а закладывается за щеку, к нему добавляются еще и еще – пока весь комок не высосан досуха. Во дворе у Шоши росло несколько кустов, и, когда у Эли кончались собственные запасы, он рано утром прокрадывался во двор, чтобы сорвать лучшие, верхние листочки. Надо ли говорить, что вскоре я уже жевал гат, как заправский таймани! На меня гат действовал хорошо: давал энергию, снимал усталость и – что немаловажно – после него не было отходняка.

Тайманим считают, что еще гат дает мужскую силу. Не могу сказать с уверенностью: мне тогда было не до баб, но, что касается Эли, – это было похоже на правду.

У Эли была любовь – длинноногая фреха по имени Ронит, вившая из него веревки. («Фре́ха» на израильском сленге – вульгарная, обвешанная побрякушками размалеванная девица. С совершенно девственным, в отличие от других органов, мозгом). Ронит была классическая фреха – и по количеству косметики и украшений, и по мозговой девственности. Одевалась она обычно в коротенькие шорты, похожие на плавки, и в коротенький же топик на пару размеров меньше необходимого. Пупок оголенного, конечно же, живота был украшен огромным стеклянным «бриллиантом». Если мы разговаривали стоя, «бриллиант» оказывался где-то на уровне моих глаз, и мне стоило некоторого труда не впасть немедленно в глубокую медитацию.

Ронит была девушкой капризной, и очередная бурная ссора заканчивалась, естественно, ее уходом от Эли – навеки и навсегда! Покинутый влюбленный рыдал у меня на плече, ежеминутно названивал любимой и слал смс-ки. На звонки и смс-ки разгневанная капризуля не отвечала, как правило, дня два, и только на третий сменяла гнев на милость. Эли покупал подарок и мчался за подругой на своей «Субару» – после чего всю ночь вилла сотрясалась от их бурного примирения и воплей Ронит.

Через некоторое время весь цикл со ссорой, уходом и примирением повторялся заново.

Когда эта бесконечная индийская мелодрама стала мне надоедать, я решил поучить Эли жизни.

– Эли, хабиби, – сказал я безутешному влюбленному, в очередной раз ввалившемуся на мой чердак с сообщением, что «она ушла и больше не вернется». – Не вздумай больше ей звонить.
– Ах шели, – брат мой, – да что ты говоришь? Тогда она точно ко мне не вернется! Ты знаешь, сколько мужиков подбивает к ней клинья?
– Эли, послушай меня – я знаю женщин! – заявление, учитывая мою ситуацию, было несколько преувеличенным. – Она тебя любит, йа-метумтам шэ-камоха, – долбоеб ты этакий! Она сама тебе позвонит – только не звони первый!

Эли уставил на меня наполненные слезами черные глазищи.

– Ата батуах, ахи? – Брат, ты уверен?
– Бэ-хайяй, ахи! – Жизнью своей клянусь, брат! – Только не звони ей, будь мужчиной!

Я знал, на какую точку нажать: для йеменского мачо «быть мужчиной» по понятиям – едва ли не важнее всего.

Расчет оказался верен: на третий день ошалевшая от разрыва шаблона фреха сама примчалась к Эли, который так и не позвонил, и вела себя, как шелковая.

Для счастливого Эли я встал вровень с величайшими из мудрецов Сиона.

В знак благодарности и доверия он притащил меня на вечеринку к своему двоюродному брату, где во всеуслышание рассказал о моем провидческом даре и знании женской психологии – пьянка была семейной и чисто мужской, так что Ронит не присутствовала. Естественно, я был там единственным «русским».

Пили тайманим, конечно, арак – единственный продукт йеменской кухни, который я не выношу, – так что первую рюмку я чуть пригубил и поставил на стол.

– Ну вот, а говорят, что «русские» умеют пить! Эли, кого ты к нам привел? – засмеялся кто-то из гостей.
– Так не арак же! – отшутился я. – Была бы водка – другое дело.
– А правда, что русские могут разом стакан водки выпить? – не унимался насмешник.
– Могут, – отозвался я.
– И ты можешь?
– И я могу.
– Э, хабиби, не преувеличивай! – не поверил гость. – Это невозможно!
– Хочешь – верь, не хочешь – не верь, – спокойно ответил я. – Была бы водка – я бы показал, как это делается.

Таймани завелся.

– Сейчас привезу, – крикнул он весело, не сомневаясь, что я дам задний ход. – Какую ты хочешь?

Я, разумеется, захотел «Финляндию» – пить на спор какую-то дрянь я не собирался.

– Ури, ты уверен? – спросил встревоженный Эли. – Может, не надо?
– Да не волнуйся, брат, – успокоил я. – Все будет в порядке!

Эли, верящий мне теперь безоговорочно, кивнул.

Я и правда был уверен в себе: было самое начало израильской весны, еще прохладно и я не боялся, что меня развезет по жаре. А пять лет работы осветителем в Ленконцерте были хорошей школой.

Пока спорщик ездил за водкой, я положил в тарелку хумуса, посыпал заатаром, добавил схуга – йеменской аджики, обильно полил оливковым маслом и, не торопясь, подтер все это свежей питой. Остаток масла я тоже собрал кусочками питы, давая им хорошенько пропитаться: желудок надо было смазать как следует.

За забором завизжали тормоза, и в сад, где мы сидели, влетел мой противник с бутылкой «Финляндии» – ему не терпелось меня «опустить».

– Сделать тебе со льдом? – спросил Эли.

Я понял его расчет: со льдом – значит, хоть чуть-чуть разбавить.

– Я пью чистую, – засмеялся я, – а вот в морозильник минут на десять бутылочку положи.

Мне нужно было время, чтобы хумус с оливковым маслом «прижился», да и сценарий представления требовал выдержать паузу. Не говоря о том, что водку надо пить холодной.

Наконец, успевшую запотеть бутылку поставили передо мной. Все ждали.

Я честно, «с верхом», налил полный стакан, встал и поднес стакан ко рту, слегка отставив локоть. Тайманим смотрели, умолкнув. Я обвел всех взглядом, подмигнул Эли и, выдохнув, на задержке дыхания спокойно выпил водку. Как когда-то… После чего занюхал ее питой – эх, черного хлебца бы! – и красиво закусил оливкой. Затем поклонился зрителям и сел.

Тайманим восторженно закричали «Йа-алла!» и зааплодировали. Спорщик, ездивший за водкой, растерянно взял бутылку и понюхал – убедиться, что это действительно водка. Запах был убедителен. Я прикрыл глаза, прислушиваясь к тому, как разливается по телу тепло.

А через пару минут я открыл глаза и увидел, что все сгрудились в стороне и о чем-то ожесточенно спорят, поглядывая на меня. Я встал и подошел к ним. Не качаясь.

– Хевре, в чем проблема?
– Брат, может быть, вызвать тебе амбуланс? – спросил подначивший меня таймани. – Я ведь думал, что ты просто пошутил…
– Да не волнуйся, все порядке! – я засмеялся и, вернувшись к столу, плеснул на дно стакана еще чуток водки. – Лехаим, евреи!

Это был контрольный выстрел. Объяснять, что «между первой и второй – перерывчик небольшой», я не стал. Непереводимо…

…Прошли годы. Я был вынужден уехать из Страны, планируя это года на два, на три. А оказалось – гораздо дольше… Но я вернулся.
Я снова живу в Реховоте в том же квартале, недалеко от дома тайманской женщины Шоши Вайнштейн. Снова в съемной комнатушке на вилле, но уже не под самой крышей.
Когда я заселился, перед шабатом новые соседи принесли мне свежую халу.
За тонкой стенкой звучит на полную громкость музыка-«мизрахи», а на улице хриплыми голосами гортанно кричат женщины. Они не ссорятся – они разговаривают.
Соседи по кварталу, которых я знаю только в лицо, улыбаются при встрече и желают мне хорошего дня.
Торговец пряностями на рынке, с которым мы всегда разговариваем «за жизнь», не спрашивая, взвешивает йеменские специи, которые я обычно покупаю: заатар, хаувайдж для кофе и куркуму.
В бомбоубежище, мимо которого я прохожу по дороге домой, по вечерам горит свет и доносятся голоса: в мирное время там бейт-мидраш. Дом учения. Евреи учат Тору.

Я дома.
---------------------
http://dom.co.il/news/view/3116
Tags: Йемен, Юрий Фридман-Сарид, мой Израиль, тексты
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments