Евгения Соколов (jennyferd) wrote,
Евгения Соколов
jennyferd

Category:
Facebook, Шломо Ленский.
22 апреля 2019 года.


Мою бабушку со стороны мамы я помню как бабу Дашу. Она так и в паспорте была записана: Резник Даша Соломоновна. Где бы ей ни приходилось предъявлять паспорт, это странное имя всегда вызывало недоумение: "Ваше полное имя Дарья? Почему уменьшительным Даша записаны?" - "Как записано - так записано, я - Даша". Поскольку так она была записана и в пенсионном удостоверении, и в ветеранской книжице, ее оставляли в покое, недоуменно пожимая плечами. На мои расспросы о странном имени баба Даша тоже отмалчивалась. Почему я вдруг о ней вспомнил сейчас? Потому что Песах.

Пятнадцать лет, до начала войны, бабушка прожила в Питере. Прошла путь от простой работницы какой-то ткацкой или трикотажной фабрики до председателя профкома. Естественно, была членом КПСС. В Питер ее семья - Рубинштейн - переехала из Невеля, в конце 1920-х. Там вышла замуж за Йосефа Резника, моего деда, уроженца Бессарабии.

Как невельская ужилась 60 лет с бессарабцем, приехавшим в Питер из Одессы, - это отдельная уникальная история. В начале войны, на одном из последних эшелонов, эвакуировалась в Казахстан, а уж оттуда переехала в Ригу, куда армия и партия направила демобилизованного по ранению деда. Дед был не просто член КПСС, он был убежденным, пламенным коммунистом.


В доме деда с бабой никогда не было еврейского календаря, и вообще ничего явно еврейского не было. Какое-то время был идиш. Знатоки смогут представить, почему каждый разговор на идиш между невельской и бессарабцем заканчивался ссорой, если не скандалом, с переходом на чисто русский. Когда я немножко подрос, дед запретил в доме идиш, чтобы ко мне не прилипла никакая еврейская зараза - все должно было быть по-русски и с красным оттенком. Позже я понял, что это была реакция на травму - отъезд его старшей дочери, моей тети Эллы, в Израиль, в 1971-м.

Так вот, несмотря на отсутствие в доме еврейского календаря, баба Даша всегда занала, когда наступает Песах, и за неделю до этого отправляла деда в синагогу, за мацой. Да-да, деда-коммуниста - за мацой! Каждый раз, двадцать лет подряд на моей памяти, это начиналось с простой просьбы, за которой следовало настойчивое напоминание, затем следовал обмен мнениями на идиш, переходивший в скандал, который заканчивался тем, что дед, хлопнув дверью, подняв воротник плаща и нахлобучив шляпу по самые брови, отправлялся в синагогу и возвращался со свертком из оберточной бумаги, в котором была стопка квадратных тонких хлебцов. На поедание мацы бабушка приглашала всех внуков. Мы грызли ее просто так, ничего на нее не намазывая - как это делала сама бабушка. Сама она сгрызала совсем немного, отламыая маленькие кусочки, и долго мусоля их во рту - не было у нее тогда на мацу уже ни зубов, ни здоровья. Но выражение наслаждения не сходило с ее лица, пока маца находилась у нее во рту, словно это было изысканное лакомство. Я долго не мог понять этого. В первый раз маца показалась мне вкусной, но сам вкус я описать бы не смог - это было просто странно, потому что впервые, в новинку. На следующий год я уже искал вкус, отламывая самые поджаристые кусочки, на следующий год я исследовал вкус, который мог скрываться под запекшимися пузыриками, которыми были усеяны плоские хлебцы. Больше искать было негде и нечего, но я делал вид, что нашел свое гурме в этом блюде, чтобы не выглядеть неполноценным в глазах бабы Даши.

Мама воспитывала нас, четверых братьев и сестер, одна. Жили мы бедно, причем, мама стоически отказывалась от любой прямой материальной помощи со стороны родителей как своих, так и со стороны бывшего мужа. Это не было ни гордыней, ни упрямством, ни эгоизмом - так мама старалась уберечь нас от красно-русской гегемонии, сохранить нас свободными людьми. Бедность - не порок, но дискомфорт. Особенно, когда учишься в элитной, специализированной школе, с английским языком - языком отпрысков дипломатов, музыкантов-гастролеров, гебешных и партийных номенклатурщиков, в среду которых затесались, благодаря щедрым взяткам или особой способности к изучению языков, дети потенциальных отъезжантов-диссидентов. Они на переменках доставали из портфелей такие деликатесы, что я свою горбушку черного жевал на лестничной площадке. И вот однажды я решил принести в школу единственное лакомство, которого никогда ни у кого из них не видывал - мацу.

Произошедшего фурора и ажиотажа я предвидеть не мог. Сначала я оказался в центре круга, словно у меня в руках была бомба или опасная для жизни отрава. Затем я был вызван в кабинет директора для дачи объяснений по поводу провокации. Затем в школу вызвали маму, а вслед за ней и деда с бабой, и последним как-то удалось уладить инцидент. Но на следующий день ко мне, по одиночке, тайком, подлавливая меня в самых укромных уголках школы, где я искал покоя и размышлял о произошедшем, стали подходить все еврейские дети, даже из параллельных классов, и даже старшеклассники, мало мне знакомые, и заговорщически просили поделиться кусочком мацы. Ради этого мне пришлось красть мацу из закромов, куда дед упрятал тот самый пакет из оберточной бумаги. С того момента, на несколько лет, раз в году в моей жизни наступала неделя, в сравнении с которой любая приключенческая или детективная литература - детский лепет. И в течение всего года меня окружал ореол, исключавший былой дискомфорт.

Понятно, что история с мацой вызвала у меня массу вопросов, с которыми я обратился к маме. С той поры мама стала водить меня на еврейские посиделки, проходившие под названием "Рижские чтения по иудаике", переименованные позже в "Семинары", в рамках которых потом можно было услышать и лекции о сионизме, и уроки иврита, и истории о Пуриме и Песахе. Так я из советского ребятенка-октябренка превратился в еврея.

А странное имя бабушки имело очень простое объяснение. Ее звали Адас, и советская паспортистка, не имея возможности прочесть это имя в метриках, написанных на иврите, записала его на слух, использовав самое близкое по звучанию из знакомых ей имен.
Бабушкин маладший брат, Арончик, оставшийся в Питере до конца своих дней, называл сестру Годке. А мы дали имя Адас старшей из наших дочерей, и любовно зовем ее Дася и Даса.

Я себя считаю, и называю, и чувствую рижанином, и Рига дала мне очень многое, и во многом меня сформировала. Но надо отдать должное Невелю. Что-то особое есть в этом городе, такое, что делает жизнь еврея невозможным без мацы в Песах, даже под красным флагом, и даже среди квасного, и даже ценой риска, и даже не ради себя, а ради внуков.
Tags: еврейская мудрость, еврейские праздники, тексты
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments