Евгения Соколов (jennyferd) wrote,
Евгения Соколов
jennyferd

Categories:
«Товарищ Сталин, вы большой ученый...»
Юзу Алешковскому исполнилось 90 лет. И 60 - его знаменитой песне.
Автор - Валерий Бурт




Эту песню слышали представители разных поколений. Некоторые приписывали ее Высоцкому – он ее действительно исполнял, - Галичу и еще кому-то. Многие думали, что написал песню бывший зек. И это верно. Но автор мелодии – Юз (на самом деле Иосиф) Алешковский отсидел четыре года не за политику, а за угон машины – и не кого-нибудь, а секретаря Приморского крайкома ВКП(б). К тому же, подрался с патрульными. Совершил он эту глупость, как принято говорить, «по пьяни». Было это во время службы на флоте в начале 50-х годов...

Песню «Товарищ Сталин...» Алешковский написал в 1959 году - 60 лет назад. Так что, есть повод поздравить с юбилеем не только жизнелюбивого и жизнерадостного автора, но и всех тех, кто эту мелодию знает и любит. «Володя (Высоцкий – В.Б.) все начал петь верно», - вспоминал Алешковский. - «А переделок полно, мне о многих сами передельщики говорили. Даже один знакомый литератор, не буду имени упоминать, признался с гордостью, что дописал к этой песне куплет, где были строчки: «И у костра читает нам Петрарку фартовый парень Оська Мандельштам». Сказал я ему просто: «Ты о...ел, что ли?»

Потом, когда Алешковский приезжал в Россию, то спел «Товарища Сталина...» со сцены в Кремле. Потом забавлялся: «Это самое смехотворное, что произошло в моей жизни. Я – о Сталине – в Большом Георгиевском дворце? Елки-палки!»



Помню, как во дворе нашей коммунальной трехэтажки близ метро «Электрозаводская» песню «Товарищ Сталин...» наигрывал на раздолбанной гитаре пьяноватый дядя Коля из сырой, прокуренной пещеры в полуподвале, отсидевший черт знает за что «десятку». Он выходил во двор, дымил беломориной и хрипел:

«В чужих грехах мы сходу сознавались, / Этапом шли навстречу злой судьбе, / Но верили вам так, товарищ Сталин, / Как, может быть, не верили себе...»


О том, что было в лагере, дядя Коля не рассказывал. Да никто и не интересовался. Да и жена его тетя Лида за ним следила. После «четвертинки» отправляли домой спать: «А то опять сболтнет чего-нибудь лишнего, как тогда...»

Песня «Товарищ Сталин...» – пронзительная, щемящая. В ней - судьба. И не одного несчастного, которого посадили, не известно за что и влепили несусветный – маленьких при Сталине не давали – срок, а целой страны...

О себе Алешковский говорил с улыбчивым прищуром: «Я был весельчаком, бездельником, лентяем, картежником, жуликом, хулиганом, негодяем, курильщиком, беспризорником, велосипедистом, футболистом, чревоугодником, хотя всегда помогал матери по дому, восторженно интересовался тайной деторождения и отношения полов, устройством Вселенной, происхождением видов растений и животных и природой социальных несправедливостей, а также успевал читать великие сочинения Пушкина, Дюма, Жюля Верна и Майн Рида. Может быть, именно поэтому я ни разу в жизни своей никого не продал и не предал. Хотя энное количество разных мелких пакостей и грешков успел, конечно, совершить».


Школу Алешковский не закончил – прослушал пять классов, затем три года (!) просидел в седьмом. Позже экстерном – опять прослушал - десятый класс, однако выпускные экзамены не сдавал. Вот такой он знаменитый литератор – без образования!

Увлекся сочинительством еще в вечерней школе – от любви к соседке по парте. То чувство было безответным. «С тоски и горя начал тискать стишки, то есть я изменил соседке по парте, Ниночке, и воспылал страстной любовью к Музе, которая впоследствии не раз отвечала мне взаимностью. Вообще, это было счастьем - успеть почувствовать, что любовное мое и преданное служение Музе - пожизненно, но что все остальное - карьера, бабки, положение в обществе, благоволение властей и прочие дела такого рода – зола».

Как уже было сказано, Алешковский попал за решетку. С 1950-го по 1953 год провел в лагере. Там написал первую песню «Птицы не летали там, где мы шагали, / где этапом проходили мы. / Бывало, замерзали и недоедали / от Москвы до самой Колымы...»

«Изредка в лагере я подрабатывал гонорарчики, сахарные и хлебные, тем, что «тискал романы» на нарах, - вспоминал Алешковский. - Роман всегда начинался с одних слов:
«По мрачному, тревожному и суровому Лондону промчалась черная зловещая карета с белой надписью «Хлеб». А потом уже развивался какой-нибудь сюжет идиотский, любовный, триллерный, если хватало сил – психологический...»


В середине 50-х годов Алешковский вышел на свободу, уехал на целину, где работал шофером. Вернулся в Москву, устроился водителем «скорой помощи». И однажды, спеша на вызов – вот они, причудливости и странности поэтической мысли! – придумал начало новой песни: «Из колымского белого ада шли мы в зону в морозном дыму. Я заметил окурочек с красной помадой и рванулся из строя к нему...» Из этого фрагмента родилась драматическая песня «Окурочек», ставшая не менее знаменитой, чем «Товарищ Сталин...» Эта мелодия – о том, как за колючей проволокой, словно старые раны, обнажаются чувства. И любое, даже мимолетное воспоминание о свободе кровоточит, вызывает невыразимую тоску. И возникает в памяти близкий, ставший далеким образ: «В честь твою заряжал я попойки / И французским поил коньяком, / Сам пьянел от того, как курила ты «Тройку» / С золотым на конце ободком...»

«Окурочек» пели многие и даже французский актер и шансонье Ив Монтан. Алешковский, услышав его исполнение, невинно спросил у своей знакомой, певицы Дины Верни: «А почему он мне не платит?» Та согласилась, возмутилась, позвонила Монтану и задала ему тот же самый вопрос. Тот удивился и спросил – то ли изображая наивность, то ли решив схитрить: «А что, разве автор жив? Кажется, песня написана еще при царе...»


Верни удивилась: «Ив, неужели ты думаешь, что самолеты Ту-104 летали еще в то время?» На что Монтан усмехнулся: «У русских все может быть». Но на гонорар Алешковскому мэтр все же расщедрился.

Гонорары платили ему и в СССР, но – нечасто. Потому что писал то, что очень не нравилась советской власти. Впрочем, иногда проскальзывало и что-то легальное. Были у Алешковского даже детские произведения: «Кыш, Два портфеля и целая неделя», «Кыш и я в Крыму» - о важных событиях в жизни первоклассника Алеши Сероглазова. Еще он написал книги «Два билета на электричку», «Черно-бурая лиса». Тоже для детей.

Но нелегального у Алешковского было куда больше, например, роман «Кенгуру» - о том, что пережил герой в сталинские времена. И - «Николай Николаевич» - рассказ молодого вора, который после освобождения из лагеря работает в биологическом институте. И тоже во времена Сталина. «В каком-то смысле это превосходный производственный роман, мечта соцреализма, - писал Андрей Битов. - Впрочем, определить и описать его необычайно трудно: произведение выпадает из литературы, как из прохудившегося мешка...»

Произведения Алешковского распространялись в самиздате – перепечатанных на машинке листках – часто бледных (точно от страха), поскольку это были третьи или четвертые копии. Естественно, такие авторы были «под колпаком» у бдительной советской власти. Одних она сажала, другие уезжали. Алешковский выбрал второй вариант. Это произошло после публикации его стихов в одиозном альманахе «Метрополь».

За границей он писал много и все, что хотел. Но, полагаю, грустил от того, что чересчур сузился круг его читателей. Бальзамом на душу стали его встречи с друзьями – на старой родине и на новой – в США...

Жизнь у Алешковского выдалась не легкая, не беззаботная, но описывал ее он смешно. Говорил, что познакомился с уличным матом гораздо раньше, чем со сказками братьев Гримм.

«Потом я оказался в больнице с башкой, пробитой здоровенным куском асфальта, что навсегда нарушило в ней способность мыслить формально-логически и убило дар своевременного почитания здравого смысла».


Восприятие жизни у Алешковского и впрямь необычное – точнее, перевернутое. Но так кажется сегодня. Тогда, в той стране это было привычно. И сегодня кажется сказкой. Но - страшной. Впрочем, многие в той сталинской сказке были хотели бы побывать. А, может, им это только кажется. Но вождя они страстно воспевают. И мечтают его оживить.

Вообще, Алешковского можно считать энциклопедией советской жизни. Он писал не только про невольничий быт, но и том, что происходило за лагерными заборами, на воле. Как люди жили и как работали. И на каком языке люди изъяснялись и объяснялись. Часто на том, что принято называть ненормативной лексикой, с тем, с которым Алешковский «подружился» с младых ногтей.

Алешковский – блестящий мастер монологов. Но особенных – густо пересыпанных матом. Эстеты скорчат гримасу: мол, «ненормативу» всегда можно найти синонимы. Да нет же! Это не бравада, не стиль, а необходимость. В разговорах героев Алешковского звенит мысль, пылает задорный огонек. Уберешь мат, и все потускнеет. Он их в устах обнажает смысл происходящего, дает лаконичные и точные определения событий, рисует портреты героев. Да и не расскажешь иначе о пережитом - грязном, потном, кровавом, беспросветном. О тюрьме, следователях, издевательствах, унижениях, мраке тюремных нор, скудных пайках, работе до изнеможения...

Алешковский с его виртуозным матом, как отражением действительности, чрезвычайно актуален сегодня, когда отсутствие здравого смысла можно узреть повсеместно. Глупость и тупость сопровождают поступки простых людей, сквозят в решениях чиновников, высказываниях и деяниях министров и депутатов. Несут чушь ведущие телевизионных передач, журналисты, лепечут бред актеры в фильмах и спектаклях.

Впечатления от всего этого безумного нагромождения слов можно выразить лишь лаконичными и емкими словами, с которыми, чего греха таить, мы познакомились еще в детстве. Прилюдно, конечно, их употреблять не стоит, да и законом воспрещается. Но в кухонной тиши, слыша новости со всех концов нашей необъятной страны, вдали от женских и детских ушей сдержаться, ей-Богу, часто не достает сил...
Tags: Россия, личность, с днём рождения!
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments