Евгения Соколов (jennyferd) wrote,
Евгения Соколов
jennyferd

Categories:
Известный израильский кинодокументалист, исследователь истории Холокоста Борис Мафцир сегодня на РЭКЕ сказал, что начинает собирать материалы по послевоенной жизни евреев в Киеве. Я ему предложу вот этот текст, набранный мной из Сборника материалов Киевского землячества, найденного мной на хайфском книжном развале. Издание - Иерусалим, 1981 год,
к 40-летию Бабьего Яра.

В предисловии: "Эта книга собиралась по крупицам памяти. Уходит поколение Бабьего Яра - по сути, горстка оставшихся в живых. Эта книга - неотменимый долг перед ними, перед нашим народом, перед собственной совестью."

Великой еврейской певицы 20 века Нехамы Лифшицайте не стало три года назад, она умерла 21 апреля 2017 года в Тель-Авиве. Памяти её посвящаю публикацию этого её текста из Сборника "Бабий Яр"....

----------------------------------------------------------------
"РАССКАЗ АРТИСТКИ НЕХАМЫ ЛИФШИЦ"
О ПЕСНЕ ШИКИ ДРИЗА "КОЛЫБЕЛЬНАЯ БАБЬЕМУ ЯРУ".




Я пела в Киеве 13 ноября 1959 года. В первый и в последний раз. Больше я не получила разрешения выйти на киевскую сцену, и в этом не было ничего необычного после того, как в 1948 и 1953 годах разгромили всю еврейскую культуру. Да и вообще и до меня мало кого из еврейских исполнителей допускали в "священный Киев-град". Даже таким известнейшим артистам, как Райкин и Утёсов, перед допуском в Киев требовалось пройти унизительную процедуру прослушивания киевским начальством, так что они туда вообще не выезжали с гастролями.

Но коль Меир Браудо, мой добрый приятель и "импрессарио", поставил перед собой цель "взять" Киев, сомнений не могло быть, что и в этом деле он преуспеет. История этого "взятия" требует отдельного описания, столько в ней фантастики и приключений. Короче: я впервые в Киеве, меня захватывает красота вольного Днепра среди зелёных холмов, и это чувство не способны испортить кренделеобразные безвкусные здания "новой советской архитектуры" на Крещатике. Только вот у Софиевского собора летящий с шашкой наголо Хмельницкий наводит на меня, вероятнее всего уже засевший в генах, ужас гибели.

Я встречала киевских евреев, по южному подвижных и приветливых, но было у меня такое ощущение, что на них всех лежит уже навечно гибельная тень шашки Хмельницкого и Бабьего Яра. Ведь он всегда тут рядом, неподалёку, Яр у Днепра. Эта вечная кровавая рана нашего народа.

И я уже знала, что буду им петь.

Ведь и намёка на памятник не было в этом Яру. И я думаю, единственным памятником в те дни была "Колыбельная Бабьему Яру" композитора Ривки Боярской и поэта Шики (Овсея) Дриза.

Я не знаю точной даты, когда создали они эту песню. Думаю, май 1958 года, когда я впервые выступила в Москве, особенно стал для меня вехой в жизни, ибо я встретила поэта Шику Дриза. Он и повёз меня к Боярской послушать "Колыбельную".

Ривка Боярская уже тогда была прикована к постели. Без надрыва, но с невыносимой глубиной, от которой окаменевают на месте, она "провыла" этот Плач. Я сидела, окаменев, в её убогой квартирке в запущенном доме, что напротив Московской консерватории, где она жила с мужем, театральным критиком Любомирским. Я не могла подняться с места. Дриз почти вынес меня на улицу.



Я унесла с собой этот Плач. Пианистка Надежда Дукятульскайте, которая тогда была со мной в Москве, сама потерявшая единственного ребёнка в гетто Каунаса, нашла к песне строгие аккорды, и вместе с ней мы искали пути к исполнению, ведь это нельзя назвать ни песней, ни плачем, весь художественный и литературный опыт кажется фальшью. Это невозможно назвать ни звуком, ни словом, это как сплошная боль, которая ещё усиливается от прикосновения. Как же было прикоснуться к ней, тянущейся в монотонной мелодии с неожиданно прерывающимися вскрикиваниями и затем каждый раз мёртво замирающей и слабеющей в этом ужасном "Люленьки-лю-лю"?

"Кина" - вот как это называют в нашем народе - "Плач над Погибшим и Разрушенным"...

Повесила б колыбель на отвесе
и качала б, качала сыночка моего Янкеле.
Но дом исчез в пламени и огне...
Где же мне укачать моего дорогого?
Люленьки-лю-лю...

Повесила б колыбель на деревце
и качала б, качала сыночка Шлоймо,
Но не осталось у меня шнурка от ботинка,
Не осталось и нитки от наволки...
Люленьки-лю-лю...

Отрезала б косы мои длинные
И на них бы повесила колыбель,
Но не знаю, где искать кости,
Косточки обоих детей моих,
Люленьки-лю-лю...


И вырывается из горла, когда оно зажато в последнем вздохе:

Помогите, матери, помогите
Выкричать, выплакать мой напев!..
Помогите, помогите
Убаюкать, укачать Бабий Яр...
Люленьки-лю-лю...

И затем просто голос, просто высокие рвущиеся к равнодушному небу звуки, все слабеющие, умирающие в "Люленьки-лю-лю..."

Только память десятков тысяч погибших, как наказ - "Помнить! Помнить! Не забывать!" - дала мне силы и право вынести этот Плач к слушателям. Я и сегодня, и в этот миг не могу отыскать слов, чтобы передать, что я тогда вынесла, что я чувствую сейчас, когда притрагиваюсь к этой Святыне.

Я была одержима какой-то Силой, и она приказывала:
- Стой, умри и пой!
И я пела...

Киевляне вместе со мной пережили эти минуты.
Не аплодировали.
Только все встали с мест в молчании, в зале Киевского театра оперетты.
Я знаю: они не забыли этих минут, как и я их никогда не забуду.
Tags: Киев, Нехама Лифшицайте, Холокост
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments