Евгения Соколов (jennyferd) wrote,
Евгения Соколов
jennyferd

Category:
ПАМЯТИ БУМАЖНОГО СОЛДАТА.
Автор - Пётр ЛЮКИМСОН.
Газета "Русский израильтянин", ноябрь 1999г.


18 октября в холонской больнице «Вольфсон» на 63-м году жизни скончался поэт Илья Бокштейн.

В ряде престижных поэтических антологий его открыто называли «гениальным мастером слова, одним из крупнейших русских поэтов ХХ века».

Один солдат на свете жил –
Красивый и отважный.
Но он игрушкой детской был –
Ведь был солдат бумажный...

Немногие знают, что эта замечательная песня Булата Окуджавы посвящена Илье Бокштейну, написана для него и про него. Впрочем, не исключено, что это – не более, чем литературная легенда. Теперь-то их точно будет много – подобных легенд, ибо сама жизнь Ильи Бокштейна казалась каким-то фантасмагорическим воплощением легенды о Поэте, заключая в себе некий урок и укор всем жаждущим хотя бы крупицею остаться в веках. И после встречи с ним всегда оставалось какое-то чувство стыда за себя, за то, что ты никогда так жить не сможешь, а значит – не сможешь так писать, и, следовательно, рано или поздно подойдешь к речке по имени Лета и подмигнешь старому перевозчику: дескать, ничего не поделаешь, твоя взяла...

Завистники любили сравнивать его с Велимиром Хлебниковым, говорили, что многие его стихи напоминают творения «председателя земного шара», твердили, что они построены на магии звука, но магия эта, дескать, существует, пока Илья сам читает свои стихи, а когда встречаешься с ними на бумаге – остается полный сумбур... Но он никогда не стремился быть на кого-то или на что-то похожим, он просто писал так, как ему дышалось, думалось и чудилось... Среди сотен его стихов были и «запредельные», закрученные, почище, чем у Алексея Крученого, но были и другие – поражающие своей почти классической прозрачностью, легкостью мысли, ажурной вязью метафор и отточенностью образов. И те и другие включались в различные антологии и сборники, и Константин Кузьминский – тоже культовая фигура в литературных кругах – однозначно охарактеризовал Илью Бокштейна как гения. Того же мнения придерживается Андрей Вознесенский, а в последней оксфордской антологии «Русская поэзия XX века» было помещено восемь стихотворений Бокштейна. Ценность поэта, конечно, не меряется в количественных категориях, но для справки: в этой антологии нашлось место только для четырех стихотворений Марины Цветаевой.

Ну, что еще, тоже для справки? Илья Вениаминович Бокштейн родился в 1937 году, его первые поэтические опыты относятся к 1958 году, он был участником известного литобъединения «Спектр», в которое входили многие прошлые и нынешние литературные мэтры. Принят был он в это литобъединение, кстати, заочно – после того, как Ефим Друц прочитал перед его участниками короткое стихотворение Бокштейна:

Я – еврей.
Не мадонной рожден.
Не к кресту пригвожден,
И тоски мне не выразить всей.
Цепи рода во мне,
Скорбь народа во мне,
Я застыл у безмолвных дверей.


Бокштейн принадлежал к числу тех официально не признанных поэтов, которым был изначально заказан вход во все редакции, так как ни по поэтике, ни по духу они не вписывались и не могли вписаться в установленные советской номенклатурой рамки. Но его знали - те, кто хотел знать. И любили – те, кто умеет любить. «Я твердо решил, что если моя поэзия представляет какую-либо ценность для человечества, то оно, человечество, рано или поздно отберет и издаст то, что ему нужно. А сам я никому навязываться не собираюсь», – сказал он как-то в беседе с автором этих строк. Рисовался ли он в тот момент? Нет. Скорее, в очередной раз рисовал, каким должен быть Поэт, продолжал писать свою Легенду о Поэте.

В 1972 году Илья Бокштейн приехал в Израиль и с того времени почти безвыездно жил в Яффо, в хостеле, в крошечной комнатке, захламленной книгами по ззотерике, истории литературы, религий, архитектуры, словарями, всевозможными раритетами. Никто не знал, что и когда он ест и ест ли вообще, есть ли у него женщина и была ли таковая когда-нибудь, на какие деньги он живет. Никто даже не знал, сколько ему лет – то ли тридцать, то ли сорок, то ли все семьдесят... Он любил появляться на различных «русских» тусовках, усаживался в уголке, а потом выскакивал оттуда, словно тролль из табакерки, и начиналось: «А вы знаете?..»

«Хотите, я вам почитаю стихи?» – робко спрашивал он у собеседника и, не дожидаясь ответа, со вкусом читал – свои и чужие, рассуждал о сути поэзии, ссылаясь на знакомые, малознакомые и совсем незнакомые имена, цитируя, споря, соглашаясь сам с собой, снова цитируя... В конце концов от него уставали и начинали думать, как бы поскорее избавиться... И избавлялись, вспоминая о каком-то важном деле и вскакивая на подножку первого попавшегося автобуса. Вот и избавились... «Один солдат на свете жил – красивый и отважный...»

Он был действительно красив, его внешность, казалось, вобрала в себя все сорок веков еврейской истории, и в ней отчетливо проглядывались лукавые мудрецы, простодушные торговцы, старьевщики с глазами пророков и его дед по матери – резник московской синагоги, о чем он сообщал так, словно речь шла о пророке Элиягу...

Память и эрудиция у Бокштейна были феноменальными. Пожалуй, он был одним из самых крупных знатоков русской поэзии в Израиле, а если говорить о поэзии русского андеграунда – то наверняка самым крупным. Как-то по Тель-Авиву пробежал слух, что Бокштейна приглашают прочесть цикл лекций в МГУ. Потом все долго смеялись и говорили, что это была самая забавная шутка года. Но думаю, если бы такое предложение поступило, он бы этот цикл прочел и прочел бы блестяще.

При жизни у Ильи Бокштейна вышла только одна книжка – «Блики волны». Все остальное так и осталось в рукописях. В 1995 году какой-то российский бизнесмен и меценат, приехав в Израиль, увидел стихи Бокштейна, ахнул, ксерокопировал многие из них и пообещал в ближайшее время издать трехтомник «Избранного». Но трехтомник так и не вышел – сразу после возвращения в Москву бизнесмен разорился и издать уже ничего не мог...

А он продолжал бродить по городу – юродивый, как Глазков, неприкаянный, как Рембо, нищий, как Модильяни, – «какать» тут можно очень долго, только неблагодарное это занятие. Он бродил по городу, как Илья Бокштейн, и этим все сказано. Вельможа, наследный принц, а может быть, и сам король царства, которое не от мира сего, и потому могущий позволить себе одеваться в выцветшие рубашки и старые, давно просящиеся в мусорный ящик штаны.

В последние месяцы своей жизни Илья Бокштейн любил захаживать к секретарю Союза израильских писателей Леониду Финкелю и по его просьбе записывал свои стихи. Отличаясь крайней педантичностью во всем, что касалось его творчества, он в конце каждого стихотворения ставил не только точную дату - включая час – написания стихотворения, но и место его написания. В последний свой визит он это почему-то сделать забыл. Или – не захотел. Или почувствовал, что время испытания принца закончилось, еще немного – и он окажется в той стране, где нет ни дат, ни мест, но где сидят за столом праведники, кушают чудное мясо Левиафана, пьют вино Эдемского сада и говорят друг с другом о Торе, а может – читают стихи...

Умер он, как рассказывают, в точном соответствии с законами жанра. Последние месяцы он жаловался на боли в ноге. Друзья настоятельно советовали ему обратиться в больницу. Но уговорить Бокштейна заняться собственным здоровьем было невозможно...

В конце концов, когда он пришел в больницу, у него обнаружили абсцесс мозга в последней стадии. Илья Бокштейн скончался в реанимационном отделении больницы «Вольфсон», так и не дождавшись операции. Да и операция-то, по мнению врачей, была уже бесполезна.

После него осталась крохотная комната в хостеле Яффо, заваленная книгами и рукописями, которые еще предстоит разобрать – если начальство согласится подождать и впустит туда тех, кто считал себя его другом. На собравшемся спустя два дня после его смерти заседании тель-авивского пен-клуба затеплили в память о нем свечу и оставили пустым кресло, в котором он обычно сидел. К тридцати дням со дня его смерти Союз писателей Израиля намерен провести литературный вечер Ильи Бокштейна – он и мечтать не смел о чем-то подобном при жизни. Но главное – это все-таки рукописи. Кто знает, может быть, лучшим стихам Ильи Бокштейна действительно уготовано место в золотом фонде русской и мировой поэзии...

Он переделать мир хотел,
Чтоб был счастливым каждый.
Но он на ниточке висел –
Ведь был солдат бумажный.
А он, судьбу свою кляня,
Не тихой жизни жаждал...
И все просил: «Огня! Огня!..»
Забыв, что он – бумажный..
Tags: Мина Лейн, поэзия
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments