Евгения Соколов (jennyferd) wrote,
Евгения Соколов
jennyferd

Categories:
Из воспоминаний сына Владислава Шпильмана - Анджея Шпильмана:
"Владислав Шпильман выжил. Но после шестилетнего смертельного кошмара ему предстояло заново учиться жить. Жизнь и музыка всегда были для него синонимами. В воспоминаниях эта тема звучит искренним, абсолютно непафосным рефреном. «Острый конец щепки глубоко вошел мне под ноготь большого пальца правой руки... Это мелкое происшествие могло иметь опасные последствия — палец мог деформироваться, и это помешало бы моей карьере пианиста, доживи я до конца войны», — проза жизни. Игра в прятки со смертью: «Чтобы не сойти с ума, скрываясь, ...я восстанавливал в памяти такт за тактом все произведения, которые когда-либо играл».

После войны он занимался как одержимый, играл по 20 часов в сутки, пытаясь уйти из прошлого и оставаясь в нем. Он доказывал себе, что жив... «Радио тогда размещалось в обычной квартире, в чудом не разрушенном доме. Не хватало даже стульев. После окончания своей программы я ложился спать под роялем — здесь же в «студии», где шли другие передачи. А потом снова садился играть. Мы тогда все работали так», — я слушаю последнее интервью Владислава Шпильмана, записанное в 2000 году его сыном Анджеем.

— Отец до конца дней чувствовал себя виноватым, что он выжил, а брат, сестры и родители погибли, что он не смог их спасти, — рассказывает Анджей. — Он так и существовал с этой неослабевающей болью. Каждый раз, когда летом в Варшаве устанавливалась жара, он не мог пить воду. На Умшлагплац, где их навсегда разлучили, обреченным не давали пить, и к остальным страданиям добавлялась смертельная жажда. И кошмар последнего свидания был нераздельно связан в сознании отца с этой мукой. Он умер от инсульта в такую же августовскую жару, отказавшись пить.

Друзья посоветовали Шпильману записать пережитое, опасаясь, что без такой письменной исповеди он сойдет с ума. Книга его воспоминаний «Смерть одного города» была издана в 1946 году. А уже год спустя в коммунистической Польше книгу запретили, изъяв из продажи и библиотек — еврейская тема при набиравшем силу антисемитизме режима Гомулки была зоной молчания. Шпильману тогда даже предложили сменить фамилию — на более «правильную».

— Я обнаружил книгу отца, когда мне было лет двенадцать, — вспоминает Анджей Шпильман, родившийся в 1956 году. — Она лежала в глубине книжных полок нашей домашней библиотеки, специально засунутая так, чтобы ее не было видно. Увидев на обложке имя «Владислав Шпильман», очень удивился: отец никогда не рассказывал мне о книге. Я прочел ее залпом. Тогда мне стало понятно, почему мы никогда не говорили о моих бабушке и деде со стороны отца... И почувствовал, что не нужно об этом спрашивать. Я жил в очень уютном, благополучном доме, знал, что отец — известный музыкант, что у него яркая, насыщенная жизнь, и вдруг — такое... Отец никогда не говорил со мной о войне. Прошло много лет, прежде чем я решился затронуть эту тему.


Из воспоминаний сына Вильма Хозенфельда - Детлефа Хозенфельда:
"Вильм Хозенфельд начал вести дневник в 1942 году — в карманной записной книжке. Попав в окружение в 1944-м, он отослал дневник полевой почтой домой.

— Видимо, отец очень хотел, чтобы мы знали, что он чувствовал, о чем он думал в эти годы, — размышляет вслух Детлеф Хозенфельд. — Он понимал, что мы уже можем не увидеться.

Оборванные на полуслове фразы, далекий от совершенства язык... Эти написанные второпях дневники — исповедь человека, осознавшего изначальную губительную лживость всего, чему он слепо верил и верно служил. И причастности к этой всеобщей лжи Хозенфельд себе уже не прощает. «Какие же мы трусы, если молчим, когда такое творится. Вот почему кара за это падет и на нас, и на наших невинных детей, потому что, допуская такие преступления, мы становимся их соучастниками», — такой приговор самому себе Хозенфельд выносит в августе 1943-го.

За мужественным признанием национальной вины следует не просто раскаяние, но — отказ от самооправдания. Хозенфельд не отделяет себя ни от собственного народа, ни от чудовищного режима с его зверствами: «Мне стыдно выходить на улицу. Каждый поляк имеет право плюнуть нам в лицо... Дальше будет только хуже, и мы не имеем права жаловаться, потому что иного не заслужили».

Первая весточка из советского лагеря для военнопленных пришла к жене и детям Хозенфельда к Рождеству 1945 года. На почтовой карточке Международного Красного Креста — штемпель, как и на всех остальных: «Просмотрено цензурой». Следующая (как и все остальные), написанная обязательным для удобства цензуры каллиграфическим шрифтом, пришла через месяц. «Я имею теперь хорошую работу. Я почтмейстер и сортирую почту». Чуть позже пишет, что «думает о растущих детях, которые взрослеют и входят в самостоятельную жизнь без него». Хозенфельд тогда искренне верил в скорое освобождение, полагая, что ему ничего не грозит: «Следующий Новый год мы обязательно встретим вместе»...
Примерно в это время, в 1946 году, освобожденный из плена солдат, находившийся в лагере с Хозенфельдом, привез им крошечный листок с фамилиями спасенных. Четвертым в «списке Хозенфельда» стоит имя Владислава Шпильмана. «Дорогая Аннеми, пиши этим людям в Польше, они мне благодарны и могут помочь. 15.07.46». Письмо пианисту было отправлено в 1946 году, но до адресата не дошло.

Владислав Шпильман узнал имя своего спасителя и его судьбу только в 1950 году. От своего земляка Леона Варма, бежавшего из поезда, направлявшегося в Треблинку, и затем получившего от капитана Хозенфельда фальшивые «арийские» документы и рабочую карточку. Варм, работавший у Хозенфельда, разумеется, знал его фамилию и в 1950 году разыскал семью капитана. Аннемария Хозенфельд показала ему список спасенных. Не доверяя почте — небезосновательно полагая, что письма могут перлюстрироваться или изыматься, — Варм, к тому времени уже живший в Австралии, через знакомых передал пианисту фото Хозенфельда и письмо с рассказом о его судьбе. Шпильман обратился к шефу польского НКВД Якубу Берману.

— В коммунистической Польше на такой шаг надо было решиться: каждого, кто имел контакты с иностранцами, эмигрантами — а отец должен был объяснить, откуда у него информация о послевоенной судьбе Хозенфельда, — могли запросто объявить шпионом. Я думаю, в России поймут, насколько это было опасно — идти с таким вопросом в НКВД, тем более к человеку с репутацией грязного палача, каким был Якуб Берман, — рассказывает Анджей Шпильман.

Берман заниматься делом Хозенфельда отказался, сказав, что помочь нацисту невозможно и неосмотрительно даже думать об этом.

— Отцу не давало покоя это бессилие — он не смог ничем помочь человеку, спасшему ему жизнь.

В 1957 году, когда Владислава Шпильмана выпустили на гастроли в ФРГ, он разыскал Аннемарию Хозенфельд, и с тех пор контакты семей спасенного и спасителя уже не прерывались.

«Возвратиться домой — это так же, как попасть в рай»

В письмах родным из лагеря военнопленных Вильм Хозенфельд много цитирует Библию, выбирая цитаты о возвращении. Он изучает русский язык, как в Польше — польский, и пишет: «Только язык открывает понимание другого народа», — рекомендуя детям заниматься языками. Августовская открытка 1947 года: «Пишу левой рукой. В воскресенье у меня неожиданно случился паралич правых руки и ноги, затруднена речь... Я имею очень хороший уход заботливого русского врача в лазарете».

Он выздоравливает после первого инсульта, а о том, что происходит, об отношении к нему, пленному немцу в офицерских погонах, можно судить по полунамекам в следующих открытках, прошедших через цензуру: «Мы слишком близки к катастрофе войны, и мы ее жертвы. Вы дома верите, что все уже в прошлом. Это не так... только моя любовь к вам и сила духа помогают мне все преодолеть». С ноября 1947-го по май 1948-го никаких известий из лагеря нет.

После паузы переписка возобновляется. Маниакальные всполохи надежды сменяются отчаянием, а глухие намеки на очередной инсульт, объясняющий долгое молчание, «просачиваются» только в виде заверений о добром здравии:

«Красный дом» по-прежнему страшен. Но я за себя не опасаюсь... О возвращении домой уже не хотим говорить — это так же, как попасть в рай. Я надеюсь и на то, и на другое... Кто войдет в «Красный дом», у того больше нет надежды. Эту надежду поглощает ад... Но я уже относительно здоров и в бодром настроении». Вильм Хозенфельд продолжал писать домой до сентября 1949 года. Последние открытки недвусмысленно свидетельствуют о психическом и физическом угасании.

Листаю папку с грифом «Рассекречено».

«МВД СССР. Главное управление по делам военнопленных и интернированных... Личное дело номер 4047 на осужденного военного преступника, на военнопленного Хозенфельд Вильгельм Адальберт. Подданство германское. Партийность — член фашистской партии. Вероисповедание — католик. Образование — 5 классов начальной школы, 3 класса гимназии, 6 лет семинарии. Призван в армию 26.08.30. Служил в роте укрепленного района Варшавы.
24.06.48 года прибыл в лагерь 56 из лагеря 271.
01.11.49 прибыл из лагеря 56 в лагерь 168.
27.05.50 осужден Военным трибуналом войск МВД Минской области.
12.12.51 прибыл в 1-е лаготделение из спецгоспиталя 57/71.
20.02.52 убыл из 1-го лаготделения в спецлагерь 57/71».

Под анкетой примечание: «Написанные мною данные, возможно, неточны, так как я уже трижды болел ударом, и я многое забыл. В. Хозенфельд».

Приговор. «Именем Союза Советских Социалистических Республик 27.05.50. Военный трибунал войск МВД Минской области в г. Минске... без участия обвинения и защиты рассмотрел в закрытом судебном заседании дело по обвинению военнопленного Хозенфельд Вильгельм Адальберт... Установил: Хозенфельд с 1939 года проходил службу в Германской армии и в сентябре-октябре 1939 года в составе охранного батальона «Франкен» охранял лагерь военнопленных солдат и офицеров польской армии, после чего по 1944 год проходил службу в офицерских должностях в Варшавской комендатуре, где в августе 1944 года участвовал в карательных действиях против восставших польских граждан, которых лично допрашивал и отправлял в тюрьму, чем способствовал укреплению германского фашизма и враждебной СССР деятельности».

Из письма Вильма Хозенфельда жене 23 августа 1944 года: «Каждый день я провожу допросы. Сегодня снова активист (речь идет о Варшавском восстании. — «Известия») и 16-летняя девушка... Возможно, девушку я смогу спасти. Вчера была доставлена студентка... Потом польский обервахмистр полиции 56 лет. Эти люди действовали из чистого патриотизма, а мы не имеем возможности их щадить... Я пытаюсь спасти каждого, кого можно».

Военный трибунал приговорил Хозенфельда к «лишению свободы в местах заключения сроком на 25 лет». Срок отбытия наказания трибунал постановил исчислять с декабря 1949 года — при том, что Хозенфельд был взят в плен пятью годами раньше. Он пытался обжаловать приговор. Естественно, безуспешно.

— Для вынесения такого приговора было вполне достаточно двух улик: Хозенфельд был членом НСДАП и участвовал в карательных действиях. К категории карательных действий, безусловно, могло относиться и упомянутое в деле ведение допросов, которые Хозенфельд был вынужден проводить, — комментирует доцент Санкт-Петербургского университета главный редактор журнала «Новый часовой» Андрей Терещук. — Отношение к Хозенфельду не было предвзятым, оно было абсолютно типичным для практики военных трибуналов. В лагерях военнопленных содержались представители около 60 национальностей. Но если австрийцам, румынам, итальянцам могли делаться «поблажки» в виде отклонения от максимально формализованного метода ведения следствия, то немцам — практически никогда. Наивно было бы ожидать, что следствие посчитает нужным принимать во внимание смягчающие обстоятельства: факты спасения Хозенфельдом людей. Даже если предположить, что кому-то из им спасенных удалось добиться возможности дать свидетельские показания — хотя эта возможность эфемерна, — они, вероятнее всего, не сыграли бы никакой роли. А в худшем случае могли бы повредить самим этим людям: их, жителей социалистической Польши, обвинили бы в пособничестве гитлеровскому режиму. Четко отлаженная система исключений из правил не признавала. Как известно, с мая 1945-го по 1953 год в советские лагеря, в том числе размещавшиеся на территории бывших концлагерей Бухенвальд и Заксенхаузен, попадали граждане СССР, члены антифашистского Сопротивления, наши бойцы, побывавшие в гитлеровском плену и потому априори считавшиеся предателями. И если так ушли в небытие тысячи наших сограждан, стоит ли удивляться приговору в отношении человека в нацистской форме?

Информацию о том, что происходило с Вильмом Хозенфельдом дальше, можно почерпнуть только из истории болезни, выписки из которой хранятся в рассекреченном деле: «С 1947 года — четыре инсульта с параличом правой половины тела, 1945 год — дистрофия, отечная форма... Самостоятельно ходить не может. Кровяное давление 225/140. Со стороны психической сферы также отмечены отклонения от нормы: больной часто болезненно смеялся или плакал, отмечено понижение памяти. Клинический диагноз: гипертоническая болезнь, общий атеросклероз, тромбоз коронарных сосудов, нефроцирроз, левосторонний гемоторакс».

Комментирует доцент кафедры нервных болезней Санкт-Петербургского института усовершенствования врачей-экспертов Илья Лейкин: — Анализ краткой выписки из истории болезни позволяет считать, что к 1952 году вследствие повторных инсультов на фоне гипертонической болезни Хозенфельд являлся глубоким инвалидом (инвалидом I группы по современной экспертной классификации). Наличие гемоторакса — кровоизлияния в плевральную полость, причиной которого наиболее часто является травма, не исключает факта избиения больного незадолго до смерти.

«Извещение о смерти осужденного военного преступника в лагере спецгоспиталя 57/71, дислоцированного на территории Сталинградской области. 13.08.52 умер Хозенфельд Вильгельм Адальберт. Труп похоронен в квадрате 27 в могиле 20. На могиле опознавательный знак — таблица». Семья Хозенфельда уже полвека ищет этот «квадрат».

Непосаженное дерево

«Спасший одну жизнь спасает весь мир», — гласит надвратная надпись в израильском музее «Яд Ва-Шем», посвященном катастрофе европейского еврейства в годы Второй мировой. Есть там Аллея праведников мира — она состоит из деревьев, посаженных спасенными в честь спасителей. Дерева в память о Вильме Хозенфельде на этой аллее нет. Эксперты музея, название которого переводится как «Память и имя», посчитали невозможным признать его праведником. Аргумент — капитан вермахта Хозенфельд был признан в СССР преступником и осужден Военным трибуналом, приговор которого не отменен.

— Мы никогда не узнаем всех подробностей повседневной военной жизни Вильма Хозенфельда. Возможно — хотя в просмотренных материалах дела указаний на это нет, — он участвовал в военных действиях с оружием в руках. Но он спасал людей, и вот это уже невозможно опровергнуть. Считать Хозенфельда преступником только на том основании, что он из-за воинского чина находился среди тех, кто в большинстве своем были преступниками, мне кажется, недопустимо. Такой мне видится ситуация с позиции сегодняшнего дня, 60 лет спустя, — резюмирует Андрей Терещук.

«Уметь прощать и не разучиться помнить»


Владислав Шпильман после войны как солист уже почти не выступал — пережитое не прошло бесследно. Но создал знаменитый Варшавский квинтет, давший с его участием более двух тысяч концертов во всем мире, придумал фестиваль в Сопоте и до конца жизни писал музыку для детей, которых считал «самой искренней и требовательной аудиторией». Его книга «Смерть одного города» в 1998 году была переведена на немецкий язык, годом позже — на английский. (Русское издание увидело свет летом этого года, уже под названием «Пианист».) «Мне позвонил агент Романа Поланского, сказавший, что режиссер прочитал книгу и хочет снимать фильм. Что ж, пусть», — говорит пианист в своем последнем интервью. Фильм он не увидел — умер, когда съемки только начались.

У преступлений нацизма — преступлений против человечности — нет срока давности. Как нет срока давности у поступков, совершенных во имя ее. На презентации немецкого издания «Смерти одного города» в Гамбурге Владислава Шпильмана спросили: «С какими ощущениями вы приезжаете в Германию, как общаетесь с представителями старшего поколения, как относитесь к молодежи?» Он ответил: «Я не был бы человеком, если бы не умел прощать. И если бы разучился помнить».
Tags: Германия, Польша, Холокост, биография, личность
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment