Tags: Давид Самойлов

Iris

(no subject)

К СТОЛЕТИЮ ПОЭТА ДАВИДА САМОЙЛОВА.
(Давид Самуилович Кауфман).
1 июня 1920г. - 23 февраля 1990г.


* * *
Лет через пять, коли дано дожить,
Я буду уж никто: бессилен, слеп...
И станет изо рта вываливаться хлеб,
И кто-нибудь мне застегнет пальто.
Неряшлив, раздражителен, обидчив,
Уж не отец, не муж и не добытчик.
Порой одну строфу пролепечу,
Но записать ее не захочу.
Смерть не ужасна — в ней есть высота,
Недопущение кощунства.
Ужасна в нас несоразмерность чувства
И зависть к молодости — нечиста.
Не дай дожить, испепели мне силы...
Позволь, чтоб сам себе глаза закрыл.
Чтоб, заглянув за край моей могилы,
Не думали: «Он нас освободил».

«Сороковые роковые»
Сороковые, роковые,
Военные и фронтовые,
Где извещенья похоронные
И перестуки эшелонные.

Гудят накатанные рельсы.
Просторно. Холодно. Высоко.
И погорельцы, погорельцы
Кочуют с запада к востоку...
Collapse )
Pine

(no subject)

ИЗ ФРОНТОВЫХ ПОЭТОВ.
Давид Самойлов.


Image Hosted by PiXS.ru
Поэт Давид Самойлов (Давид Самуилович Кауфман).
1 июня 1920г. - 23 февраля 1990г.


ПЕРЕБИРАЯ НАШИ ДАТЫ

Перебирая наши даты,
Я обращаюсь к тем ребятам,
Что в сорок первом шли в солдаты
И в гуманисты в сорок пятом.

А гуманизм не просто термин,
К тому же, говорят, абстрактный.
Я обращаюсь вновь к потерям,
Они трудны и невозвратны.

Я вспоминаю Павла, Мишу,
Илью, Бориса, Николая.
Я сам теперь от них завишу,
Того порою не желая.

Они шумели буйным лесом,
В них были вера и доверье.
А их повыбило железом,
И леса нет – одни деревья.

И вроде день у нас погожий,
И вроде ветер тянет к лету...
Аукаемся мы с Сережей,
Но леса нет, и эха нету.

А я все слышу, слышу, слышу,
Их голоса припоминая...
Я говорю про Павла, Мишу,
Илью, Бориса, Николая.

ДЕРЕВЯННЫЙ ВАГОН.

Спотыкался на стыках,
Качался, дрожал.
Я, бывало, на нарах вагонных лежал.
Мне казалось – вагон не бежал, а стоял,
А земля на какой-то скрипучей оси
Поворачивалась мимо наших дверей,
А над ней поворачивался небосвод,
Солнце, звезды, луна,
Дни, года, времена...
Мимо наших дверей пролетала война,

Collapse )
flower1

(no subject)

Давид Самойлов.

Лет через пять, коли дано дожить,
Я буду уж никто: бессилен, слеп...
И станет изо рта вываливаться хлеб,
И кто-нибудь мне застегнет пальто.
Неряшлив, раздражителен, обидчив,
Уж не отец, не муж и не добытчик.
Порой одну строфу пролепечу,
Но записать ее не захочу.
Смерть не ужасна — в ней есть высота,
Недопущение кощунства.
Ужасна в нас несоразмерность чувства
И зависть к молодости — нечиста.
Не дай дожить, испепели мне силы...
Позволь, чтоб сам себе глаза закрыл.
Чтоб, заглянув за край моей могилы,
Не думали: «Он нас освободил».
Женечка

(no subject)

"ПЛЕБЕЙ ВСЕГДА ЗАВИДУЕТ..."

Оригинал взят у arktal в Поэт и "уполномоченный"
Оригинал взят у friagne в Г-н Куняев против Давида Самойлова.

Я сначала выбрал фото Станислава Куняева для своего коллажа и только потом прочитал его название: "neistovy-voitel.jpg" Воистину так! Основной идеологический тезис всей куняевской жизни, похоже, таков: "Разоблачение происков и преступлений коварных инородцев против России и ограбление ими русского народа". Сами понимаете, это ни в каких разумных доказательствах не нуждается. Ибо "если не инородцы, то кто же?" Не сами же "дорогие россияне" себе жить нормально не давали и не дают? Ну, о том, что при Сталине-тиране кто-то сочинил четыре миллиона доносов, давно забыто. А вот "кран, в котором нет воды", толкуется всегда исключительно однозначно...



Примечание: Цитаты Куняева выделены полужирным коричневым, цитаты Самойлова — полужирным чёрным.
         Ладушки. Хорошо-с. 84 года человеку. Автору, общественному деятелю... какому-никакому, а поэту. Вот в последнем качестве г-ну Куняеву и неймётся. В государственные списки обильно внесён, конечно (Орден Дружбы за большие заслуги в развитии отечественной культуры и искусства; Премия «России верные сыны»; «Большая литературная премия России» Союза писателей России; Государственная премия РСФСР имени М. Горького; лауреат Всероссийской литературной премии имени С.Т. Аксакова; лауреат Всероссийской литературной премии им. Н.С. Лескова «Очарованный странник») — а вот в истинно-поэтической "Табели о рангах" прелестных муз Каллиопы, Эвтерпы, Эрато его нету! И остаётся лишь сводить личные счёты с теми, кто там есть. Особенно крепко с одним человеком, который долгое время числился в хороших знакомых, а потом вдруг заметил:

"Есть еще полупоколение, которое следа не оставит: Куняев, Шкляревский и им подобные...


А все ж дружили, и служили,
И жить мечтали наново.
И все мечтали. А дожили
До Стасика Куняева...

         
Collapse )

Jenny

22 июня 1941 года

Image Hosted by PiXS.ru

Давид Самойлов.«Сороковые роковые»


Сороковые, роковые,
Военные и фронтовые,
Где извещенья похоронные
И перестуки эшелонные.

Гудят накатанные рельсы.
Просторно. Холодно. Высоко.
И погорельцы, погорельцы
Кочуют с запада к востоку...

А это я на полустанке
В своей замурзанной ушанке,
Где звёздочка не уставная,
А вырезанная из банки.

Да, это я на белом свете,
Худой, весёлый и задорный.
И у меня табак в кисете,
И у меня мундштук наборный.

И я с девчонкой балагурю,
И больше нужного хромаю,
И пайку надвое ломаю,
И всё на свете понимаю.

Как это было! Как совпало -
Война, беда, мечта и юность!
И это всё в меня запало
И лишь потом во мне очнулось!..

Сороковые, роковые,
Свинцовые, пороховые...
Война гуляет по России,
А мы такие молодые!
1961






Pine

(no subject)

Image Hosted by PiXS.ru]


ДАВИД САМОЙЛОВ.
Красная осень

Внезапно в зелень вкрался красный лист,
Как будто сердце леса обнажилось,
Готовое на муку и на риск.

Внезапно в чаще вспыхнул красный куст,
Как будто бы на нем расположилось
Две тысячи полураскрытых уст.

Внезапно красным стал окрестный лес,
И облако впитало красный отсвет.
Светился праздник листьев и небес
В своем спокойном благородстве.

И это был такой большой закат,
Какого видеть мне не доводилось.
Как будто вся земля переродилась
И я по ней шагаю наугад.
Pine

ДЛЯ ТЕХ, КТО НЕ СПИТ.



Памяти Зиновия Ефимовича Гердта.





Давид Самойлов.

Давай поедем в город,
Где мы с тобой бывали.
Года, как чемоданы,
Оставим на вокзале.

Года пускай хранятся,
А нам храниться поздно.
Нам будет чуть печально,
Но бодро и морозно.

Уже дозрела осень
До синего налива.
Дым, облако и птица
Летят неторопливо.

Ждут снега, листопады
Недавно отшуршали.
Огромно и просторно
В осеннем полушарье.

И все, что было зыбко,
Растрепанно и розно,
Мороз скрепил слюною,
Как ласточкины гнезда.

И вот ноябрь на свете,
Огромный, просветленный.
И кажется, что город
Стоит ненаселенный,-

Так много сверху неба,
Садов и гнезд вороньих,
Что и не замечаешь
Людей, как посторонних...

О, как я поздно понял,
Зачем я существую,
Зачем гоняет сердце
По жилам кровь живую,

И что, порой, напрасно
Давал страстям улечься,
И что нельзя беречься,
И что нельзя беречься...
1963
Женечка

(no subject)

ПОСЛЕПРАЗДНИЧНОЕ.
Автор - Виктор ШЕНДЕРОВИЧ.

11 мая 2014 года, "Ежедневный журнал".

Image Hosted by PiXS.ru

Зиновий Гердт никогда не рассказывал о войне. Слово «подвиг», слова о пролитой за Отечество крови — невозможно представить себе произнесенными его голосом.

Пафос он снимал одним тембром.

Во время прощального вечера Гердта, осенью 1996 года, на сцену вышла Вера Веденина, медсестра, которая вынесла его, раненного, с поля боя в сорок третьем, — вышла и, растерявшись от оваций, стала что-то говорить про великую победу ... Зиновий Ефимович махнул рукой: Вера, фиг с ними, победили и победили! И обнял ее.

Тот фронтовой эпизод биографии Зиновия Гердта — с тех пор, по слову Валентина Гафта, «коленонепреклоненного», — разумеется, известен всем.

Меньше известны два других эпизода его биографии, биографии борца с фашизмом. В 1950 году, в разгар государственного погрома, он, инвалид на костылях, в каком-то, по слову Гердта, «шалмане» дал пощечину негодяю, презрительно и прилюдно отозвавшемуся «об их нации». Он был готов умереть тут, как готов был умереть в сорок третьем. Его спасло чудо: человек, вставший между ним и погромом. Гердт вспоминал о нем как о втором, вслед за медсестричкой Верой, человеке, спасшем ему жизнь...

А в октябре 1993-го Гердт поехал к Моссовету, чтобы записаться в ополчение и встать на защиту Москвы от Макашова и Ко. И говорил потом, что благодарен Гайдару, который избавил его от позора беспомощности. Это я (апропо, как говорится) — о борьбе с фашизмом...

А теперь снова — об интонации.

Есть удивительная пленка – та, где Гердт с Петром Тодоровским, два фронтовика, под гитару в волшебных руках Петра Ефимовича, поют Шпаликова:

Спой ты мне про войну,
Да про тех, кто был в плену.
Я товарищей погибших
Как сумею, помяну...


Помянуть товарищей, погибших да пропавших в немецких лагерях (а может, и не только немецких), помянуть заодно с теми, кто брал Берлин, и расстрелянного «Ваньку-взводного» из стихотворения Слуцкого, весь этот «заполненный товарищами берег» из великого твардовского стиха. Эта горечь, на которой замешано счастье вернувшейся мирной жизни, эта пронзительная интонация – главный звук лучшей послевоенной поэзии, от Гудзенко до Самойлова, Левитанского, Окуджавы. И лучших из их наследников — тех, кто встретил войну детьми: Шпаликова, Высоцкого...

«Я вспоминаю Павла, Мишу, Илью, Бориса, Николая...»
«Ах, война, что ж ты, подлая, сделала...»
«И что с того, что я там был...»
«На братских могилах не ставят крестов...»


Вспомните эту интонацию. Вспомните (те, кто постарше) интонацию дней Победы в шестидесятых-семидесятых. Или это моя детская память окрашивает все в иные тона? Но нет, нет — звук этого праздника был другим когда-то! Государство еще толком не добралось до него — это был человеческий праздник, и гладкие казенные дряни, любители погреть руки на Вечном огне, встречали молчаливый, но ясный отпор тех, кто на самом деле воевал — и знал цену словам и делам. Им было в ту пору около пятидесяти, спасителям страны и мира, и их было еще очень много…

Сегодня остались единицы. Самому молодому ветерану войны — восемьдесят семь. Давно нет ни Твардовского, ни Окуджавы, и девятое мая, этот трагический и светлый день, этот нравственный «момент истины» нескольких поколений, давно пошел на растопку политических рейтингов и по графе в смете «подъем патриотического духа».

В этот день, уже много лет, бесстыже и уверенно правит свой бал государство, представленное комсой, братвой и гэбухой, — какой там Самойлов, какой Высоцкий...

Прущий из каждой дыры пафос, громыхающие по брусчатке «Тополя», «мерсы» и «бээмвухи», разрисованные агрессивными пошлостями, ксенофобия, выпирающая из-под «борьбы с фашизмом», пьяноватая веселящаяся публика, девицы, обвешанные, как сбруей, георгиевскими ленточками...

Как все это далеко от тихой песни Шпаликова, от Левитанского и Твардовского, от героев «Белорусского вокзала», как далеко от застенчивой медсестрички Веры Ведениной и молодого бойца Зямы, вытащенного ею с поля боя в сорок третьем...
Женечка

(no subject)

Из интервью с Виктором Шендеровичем.
"Эхо Москвы", "Особое мнение". 7 мая 2015 года.


Цитата от человека, который заслужил наше внимание:
«В первые дни войны во главе государства оказался трусливый деспот. Не признававший ни родства, ни дружбы, он обратился к народу с мольбой о помощи, когда почувствовал, что опасность грозит его шкуре. Летом и осенью 41-го Сталина спас идеализм русской нации, инстинктом постигшей, что ей грозит позор и разор. Солдаты 41-го года, спасая Родину, спасли Сталина. И он отомстил им за это спасение, объявив предателями тех, кто был предан и отдан в пленение, кто не пустил последнюю пулю в висок, кто скитался по лесам и топям Белоруссии и уходил в партизаны. Он, не решившийся пустить в себя пулю в дни позора и унижения, погнал в лагеря и долго расправлялся с теми, кто уцелел, спасая его».

Это Давид Самойлов, из воспоминаний. Давид Самойлов, ушедший добровольцем, воевавший, раненый, заслуживший по итогам своей биографии право на наше внимание. Имя Давида Самойлова отсылает нас к тому великому поколению, от которого осталось в живых трое из ста ушедших на фронт. «Мне выпало горе родиться в двадцатом - проклятом году и в столетье проклятом», - писал Самойлов. Вот один из этих трех-четырех из ста. Остальных, по его слову, «повыбило железом». И День Победы, особенно юбилей, день окончания войны – правильный повод, чтобы помянуть тех, кто воевал и кто погиб, помянуть, желательно поименно, а мы пока именуем числительными и так... «Россия – щедрая душа», как говорилось в одной рекламе: плюс-минус 7 миллионов. Сколько погибло? Да 20-27 – где-то там...

ПОМЯНЕМ....
Женечка

(no subject)

ИЗ ИНТЕРВЬЮ ВИКТОРА ШЕНДЕРОВИЧА НА РАДИО "ЭХО МОСКВЫ" 30 АПРЕЛЯ 2015 ГОДА. (повторяю)

Ведущая И.Воробьёва

- Сегодня пришли новости о том, что уже и Ким Чен Ын не приедет в Москву. Как же так: друг Ким Чен Ин – почему же он не приедет?

В.Шендерович
― Не знаю, почему он не приедет, но, мне кажется, это самая большая победа российской дипломатии. Все-таки одним серийным убийцей на трибуне будет меньше. Спасибо и за это.

И.Воробьева
― На самом деле эти разговоры, что не приедут европейские ... на самом деле нам это нужно?

В.Шендерович

― Я думаю, что нужно.

И.Воробьева

― Зачем?

В.Шендерович
― Я думаю, что это то немногое... - та победа вместе с союзниками – не побоимся их называть: Соединенные Штаты Америки, Англия, Франция; вместе с союзниками та победа над фашизмом – это то немного, что нас объединяет по-настоящему с миром! Дальше уже подробности: цена этой победы нашей, и так далее, противоречия между союзниками – это все было, это все мы тоже помним, но это не так важно, как сам факт этой общей победы. И эта встреча на Эльбе дала такой шанс на выход! И это то немногое, что нас объединяет с человечеством. Но если мы настаиваем на своей угрюмой изоляции, если мы настаиваем на том, что этот День Победы всего лишь повод для демонстрации нашей озлобленности и силы, если бряцания этими железными «тополиными яйцами» по брусчатке Красной площади – это наш способ вспомнить, отпраздновать эту победу... Сколько раз прозвучало в эти дни имя Леньки Королева из песни Окуджавы, Ваньки-взводного из стихотворения Слуцкого, Сашки кондратьевского, героев Астафьева, Бакланова, Бондарева и их самих, воевавших, Давида Самойлова, Петра Тодоровского – их и их героев? А выйти на улицу, на Арбат выйти и спросить, кто такой Ленька Королев! Выйти и испросить: кто такой Ленька Королев?

И.Воробьева
― Надо спрашивать тех, кто носит георгиевскую ленточку носит.

В.Шендерович
― Ну, георгиевскую ленточку... Кто такой Ленька Королев? Вот и все. Я просто хочу сказать, что если для мира уже, для Европы - символом нашего празднования 9 мая становится этот байкер, который, судя по его речи, когда последний раз упал с мотоцикла, был без шлема, - потому что у него уже нет человеческой речи – его заклинило на одном слове, он больной человек, - это было бы его личное дело, но он сегодня символ! Он, вот этот несчастный мотоциклист уроненный, он символ сегодня нашего общества, нас всех, наш символ.

И.Воробьева

― Так другого нету, другого не создали, извините.

В.Шендерович
-- полно! Полно. И живых, в том числе, настоящих живых героев войны полно. Только герои войны – я их знал, и ты их знала, но я по возрастным параметрам просто больше их знал – они стеснялись говорить о героизме. Невозможно было голосом Гердта услышать слово «подвиг», невозможно было от Самойлова это услышать, от Тодоровского. Невозможно было от дядьки моего двоюродного воевавшего, дяди Леши – невозможно было все это услышать! Они знали, какой это ценой, они помнили эту цену, и они стеснялись об этом говорить...

полный текст интервью Виктора Шендеровича - здесь